Шквал, что не пену вод, а пену вин взвивал. Склоняясь пред Ширин, сказал Шапур с участьем, Что следует порой заигрывать со счастьем: «Чтоб гнаться за тобой, есть Рахш, но остриям Царевых стрел сверкать мешает Мариам. Он должен чтить ее. Он молвил мне угрюмо: «В том клятву шахскую я дал владыке Рума». Так выйди же со мной, мы сядем на коней, В укромной башне ждут, — и мы помчимся к ней. Будь с милым, час назначь утехи, а не плача. Сумеешь — улетит соперницы удача». Ширин возмущена унизительным для нее предложением. Если бы даже сама Мариам пришла звать ее на таких условиях, говорит она, дочь кесаря была бы с позором прогнана из замка. Она упрекает Хосрова, унизившего ее, а не его посланца Шапура. Излив свой гнев, она диктует Шапуру послание к Хосрову. Сквозь новые упреки в этом послании просвечивает любовь, надежда на возвращение счастья.
Серебряный кумир был весь исполнен гнева. Подобная пери, в шелках шуршащих дева, Там, где меж хмурых гор раскинулась тоска, Не знала ничего приятней молока. Хотя бы сто сортов халвы пред нею было, И то бы молоко ей пищею служило. Но далеко паслись ей нужные стада, И путь к ним требовал немалого труда. Вкруг логова тоски, по скатам гор разлитый, Желчь источающий, рос лютик ядовитый. И гнал стада пастух, проведавши про яд, Туда, где пастбища угрозы не таят. Ночь локоны свои широко разметала, В ушко продев кольцо из лунного металла. В кольцо тоски Луна, что жжет, тоской поя, Кольцом, до самых зорь, свивалась, как змея. Пред ней сидел Шапур; готовясь вновь к дорогам, Он с грустною Луной беседу вел о многом. В заботы, что несла услада рая, он Вникал, и обо всем он был осведомлен. Узнав, что пастбища в такой дали от стана, Внимающий расцвел, как лепестки тюльпана. Индусом пред Луной он свой склоняет лик. Как пред Юпитером — Меркурий, он поник. «Есть мастер-юноша, — сказал он, — будешь рада Ты встретить мудрого строителя Ферхада. Все измерения он разрешает вмиг. Евклида он познал и Меджисте постиг.[211] С искусною киркой склонясь к кремнистой глыбе,
