Едва на сборище Ширин откроет рот,— Сердца внимающих в полон она берет. Сражала речью всех! От Сладкой оборона, Клянусь, не найдена была б и для Платона. В Ферхада слух вошла речь Сладостной — и жар В нем запылал, и дух в нем стал кипуч и яр. Смятенная душа вздох извергает жгучий,— И надает Ферхад, как падают в падучей. Удар по темени Ферхада жег, — и он Крутился, как змея, ударом оглушен. Ширин, увидевши, что сердце у Ферхада, Как птица трепеща, свой плен покинуть радо, Взялась его лечить, но лишь сумела сеть, Рассыпав зерна слов, вновь на него надеть. «О мастер опытный, — услышал он от Сладкой,— Ты разрешенною обрадуешь загадкой. Желание мое, о мастер, таково, Чтоб услужили мне твой ум и мастерство. Ты, зная мудрый труд и замыслами смелый, Сей заверши дворец своей рукой умелой. Ведь стадо — далеко, а в молоке — нужда, Дай талисман, чтоб нам иметь его всегда. Меж стадом и дворцом в фарсанга два преграда: Уступы скал, и в них проток устроить надо, Чтоб пастухи в него вливали молоко, Чтоб мы сказать могли: достали молоко». И, сладкоречия журчанию внимая, Впал в немощность Ферхад, речей не понимая. В свой жадный слух вбирать еще он мог слова, Но что в них значилось, не знала голова. Хотел заговорить, — да нет! — умолк он сразу. Он перст беспомощно прикладывает к глазу. Он вопрошает слуг: «Что приключилось тут? Я пьян, а пьяные — те ощупью бредут. Что говорила мне, мне говорите снова, Что просит у меня, о том просите снова». И слуги речь Ширин пересказали вновь, По приказанию слова связали вновь. Когда постиг Ферхад красавицы веленье, Его запечатлел в душе он во мгновенье. И в мыслях приступил он к сложному труду, Подумав: «Тонкое решение найду». Он вышел, сжав кирку; за ремесло он снова Взялся; служить любви рука его готова, Так яростно дробил он мускулы земли, Что скалы воском стать от рук его могли. Был каждый взмах кирки, когда ломал он камень, Достоин тех камней, чей драгоценен пламень. Он рассекал гранит киркою, чтоб русло, Что он вытесывал, меж кряжами прошло.
