И там пред мраморным бесчувственным лицом Носилки обвили торжественным кольцом. И каждый палец стал у бедного Барбеда Калам расщепленный. Весь мир был полон бреда. На этот хмурый мир взирал Бузург-Умид. Он, миру верящий, от мира ждал обид. Стенал он: «Небеса да внемлют укоризне: Лишился жизни шах, — и нас лишил он жизни. Где всех народов щит? Где слава всех царей? Где стяг и острый меч, что всех мечей острей? Где тот, чья на миры легла победно риза? Где скрылся наш Кисра? Где нам сыскать Парвиза? Коль к переезду ты далекому готов, Равно: Джемшид ли ты, Кисра, иль ты — Хосров!» Прислужниц и рабов понура вереница; Средь них, как кипарис, идет Ширин-царица. В кольце ее серег сокровища морей, На плечи за кольцом легло кольцо кудрей. Насурьмленных бровей растянутые луки, Хной, как пред свадьбою, украшенные руки. И золотой покров течет с ее чела, И ткань Зухре огнем вдоль стана потекла. Кто мог бы смертные так провожать носилки? Прохожих опьянял и страстный взор и пылкий. Как опьяненная, сопровождала прах, Идя с припляскою, как будто на пирах. Все, глядя на Ширин, решали вновь и снова: «Не в горести она от гибели Хосрова». И думал Шируйе, в себе таящий тьму, Что сердце Сладостной склоняется к нему. И всю дорогу шла с припляскою царица. Вот купол перед ней… Вот шахская гробница. Рабыни скорбные столпились за Ширин, Роняя жемчуг слез на щек своих жасмин. Внесли царя под свод. Вкруг сумрачного ложа Встал за вельможею, безмолвствуя, вельможа. И у Ширин жрецом был препоясан стан, И в склеп вошла Ширин — и ею знак был дан Гробничный вход прикрыть. И вот в наряде алом К носилкам царственным идет она с кинжалом. И, рану обнажив носителя венца, Прижала алый рот ко рту ее рубца. И так же в печень, в бок царица захотела Свой погрузить кинжал, свое пронзая тело. И ложе царское ее покрыла кровь, Как будто кровь царя, растекшаяся вновь. И вот она с царем без возгласа, без речи, Уста прижав к устам, к плечам прижавши плечи. Но вскрикнула она, от рта отъявши рот… И слышит за дверьми сгрудившийся народ:
