Пять поэм

Чтоб, прочитав, сказали мы: «Ей-ей!
Клянемся мы державою своей,

Что сладость книги стоит сотен книг».
Ты перед нами некогда возник

В чертоге слов, как некий шах Хосров.
Так не жалей опять своих даров,—

Арабской ли, фарсидской ли фатой[250]
Украсишь прелесть новобрачной той.

С твоим искусством дивным, Низами,
Знакомились мы прежде. Так пойми:

Для чьей отрады, для чьего лица
Ты нанизал свой жемчуг из ларца?

Мы знаем толк в речениях людских,
Мы замечаем каждый новый стих.

Но к тюркским нравам непричастен двор,
Там тюркский неприличен разговор.[251]

Раз мы знатны и саном высоки,
То и в речах высоких знатоки!»

Прочел я… Кровь мне бросилась в лицо,—
Так, значит, в ухе рабское кольцо!

И не поднять из мрака мне чела,
И на глазах как пелена легла,

И не найти сокровищ золотых…
И замер я, и ослабел, затих,

И голову запрятал от стыда…
Где близкий, кто бы понял, в чем беда?

Вновь дополнять творенье — смысла нет.
А рядом сын любимый, Мухаммед,

Как тень моя скользящая, был тих.
Он подошел и сел у ног моих

И говорит: «Не раз ты мяч бросал,
«Хосров — Ширин» недаром написал;

Сердца людей еще повесели
И напиши Меджнуна и Лейли,

Чтоб две поэмы были двойники.
Он — Ширваншах. Вы оба высоки.

Твое владенье — не Ширван, а мир.
Но он знаток, он знатен, он кумир.

Нарядных он потребовал прикрас,—
Садись пиши, как ты писал не раз».

Я отвечал: «Уместна эта речь!
Ты чист, как зеркало, остер, как меч.

Но как мне быть? Душа раздвоена.
Мысль широка. Дорога к ней тесна.

И узок вход рассказу моему.
Хиреет речь, зажатая в тюрьму.

Мне площадь как ристалище нужна,
Как поле для лихого скакуна.

Такая радость, ведомая всем,
Мне не дана. Вот отчего я нем.