Изящество и легкость — вот узда, Чтоб речь была отважна и тверда, А от печали рабской и цепей Она звучит трусливей и слабей. И если нет на волю мне пути, Откуда слово ценное найти? Где музыка, где вина, где меджлис, Где сад, чтоб мысли светлые зажглись? Сухой песок, пустыня,[252] темя гор… Иной народу нужен разговор: Чтоб слово было сердцем рождено, Чтобы звенело радостью оно! Рожденное без радости — мертво. Но шах велит, чтоб именем его, Закованный в наряд чужих прикрас, Я все же точно выполнил приказ! Чтобы его величество, сочтя Мой жемчуг, забавлялся, как дитя! Чтобы влюбился будущий мой чтец В творенье, кто бы ни был — хоть мертвец! Я начал рыть и средь глубоких ямин Набрел на клад, на философский камень. Природе нужен только краткий путь, Чтоб не терялся в беспорядке путь. И путь мой краток был, и голос ясен, И сладостен напев, и строй согласен. Размер стиха, как море[253] в пляске волн, Но сонных рыб — живой добычи — полн. Иные ищут сладости словесной, Но свежести не знают полновесной. Но никому среди глубин морских Не попадалось раковин таких! И каждый бейт мой, свежестью сверкая, Дороже, чем жемчужина морская. Когда искал я эти жемчуга, Не поскользнулась смелая нога. Я спрашивал — а сердце отвечало. Я землю скреб — нашел ключей начало. Весь мой избыток, весь душевный пыл Я отдал, чтоб рассказ закончен был. Четыре тысячи стихов и больше Сложил в четыре месяца, не дольше. Свободный от житейских мелочей, Сложил бы их в четырнадцать ночей. В восхваление царя Ахситана — сына Минучихра
Низами, по традиции, восхваляет заказчика поэмы, говорит о древности его царского рода, о ого щедрости, о могуществе, о том, как он крут с врагами и мягок с друзьями и т. п. В заключение Низами молит Аллаха, чтобы он ему, отшельнику, послал с помощью этого шаха пропитание.
