Меджнун снова убегает в пустыню Неджда и скитается там, сочиняя стихи.
Куропатка поймала муравья и сжала его в клюве. Муравей захохотал и спросил куропатку: «А ты можешь так хохотать?» Куропатка обиделась: «Хохотать — мое умение, а не твое!» (На востоке крик куропатки обычно сравнивают со смехом.) Она показала муравью, как надо хохотать и, конечно, выронила его из клюва. Муравей спасся, а куропатка огорчилась. Радоваться, смеяться, говорит Низами, надо ко времени, иначе попадешь в положение этой куропатки, смех твой приведет к плачу. Влюбленный, говорит далее Низами, как гази, воин, борец за истинную веру (ислам), меча не боится. Ему лучше умереть, чем отступить.
Семи небес многоочитый свод, Семи планет хрустальный хоровод, Наложница услады и томленья, Подруга неги, кипарис моленья, Михраб намаза верных прихожан, Светильник жизни, всей подлунной джан[263], Бесценный жемчуг в створчатых зажимах. Влекущая всех джинном одержимых, Лейли, Лейли, соперница луны, Предмет благоговенья всей страны, Росла в благоуханной гуще сада. Две зрелых розы, юношей услада, Круглились и, как чаши, налились. Был стан ее как стройный кипарис, И губы винным пурпуром пьянили, И очи поволокою манили,— Украдкой взглянет, и конец всему: Арабы заарканенные стонут, И турки покоряются ярму, В волнах кудрей, как в океане, тонут. Охотится она, — и грозный лев К ней ластится, смиреньем заболев. И тысячи искателей безвестных Томятся в жажде губ ее прелестных. Но тем, кто целоваться так горазд, Она промолвит только: «Бог подаст!» За шахматы садится — и луну Обыгрывает, пешку сдав одну. Вдруг две руки, как две ладьи, скрещает, И шах и мат светилам возвещает.[264] Но несмотря на обаянье то, Кровавой музой сердце залито. И ночью втайне, чтоб никто не слышал, Проходит девушка по плоским крышам, Высматривает час, и два, и три, Где тень Меджнуна, вестница зари. О, только б увидать хоть на мгновенье, С ним разделить отраду и забвенье,— С ним, только с ним! Как тонкая свеча, Затеплилась и тает, лепеча 
