И ненюфары, солнцем залиты, Прудам без боя отдали щиты. Нарядный бук еще нарядней станет, Затейливой своей прической занят. Нарцисс, огнем пылая изнутри, Проснулся в лихорадке, ждет зари, Открыла роза поцелуям очи: Кто равен розе в благовоньях ночи? Все птицы в бестолковости своей Хотели бы запеть, как соловей. Лишь голубь, к счастью мирному готовясь, Подруженьке рассказывает повесть. А соловей, как бесноватый, пьет Глотками воздух — и поет, поет! В такой благословенный час цветенья Лейли выходит из дому в смятенье. Вокруг Лейли — приставленные к ней, Как ожерелье блещущих камней, Тюрчанки, гостьи в крае аравийском. В оправе гурий, в их соседстве близком, Идет Лейли, — да сгинет глаз дурной! — Чтоб надышаться раннею весной И венчиком затрепетавших губок Пригубить вслед нарциссу влажный кубок. Со всех цветов и трав, куда ни глянь, Благоуханья требует, как дань. И, с тенью пальмы тень свою скрещая, К родным вернется, радость возвещая… Но нет! Иная цель у красоты — Не кипарис, не розы, не цветы. Лейли в саду, в убежище укромном, У ветерков о страннике бездомном Выспрашивала робко. Соловью Шептала тайну горькую свою. Вздохнула глубоко и замолчала — И на сердце как будто полегчало. Есть пальмовая роща в той стране. Казалось, это блещет в глубине Китайская картина. Дивной кистью Рисованы густые эти листья. Нигде клочка подобного земли В песках арабы встретить не могли. И вот Лейли с подругами под сенью Приветных пальм стоит без опасенья. Казалось, в изумруде трав возник Тот движущийся розовый цветник. Казалось, розы на лужок присели, Наполнив рощи звуками веселья. Но вот затих их говорок и гам. Одна блуждает дева по лугам.
