И в зарослях цветочной кущи тонет. И мнится — соловей полночный стонет: «О верный друг, о юный кипарис! Откликнись мне, на голос мой вернись! Приди сюда, в мой сад благоуханный, Дай мне вздохнуть, от горя бездыханной. А если нет в наш край тебе пути, Хоть ветерком о том оповести». И не успела смолкнуть, слышит дева: Раздался отклик милого напева. Какой-то путник, недруг или друг, Прислушался, и зазвучала вдруг, Как жемчуг, скрытый в море мирозданья, Газель Меджнуна, просьба о свиданье: «О бедность издранной одежды моей! О светлый привратник надежды моей! Меджнун захлебнулся в кровавой пучине,— Какое до этого дело Лейли? Меджнун растерзал свое сердце и тело,— Чей пурпур багряный надела Лейли? Меджнун оглашает пустыню рыданьем,— Какое веселье владело Лейли? Меджнун догорел, как его пепелище,— В какие сады улетела Лейли? Меджнун заклинает, оборванный, голый,— В чьи очи, смеясь, поглядела Лейли?» Едва лишь голос отдаленный замер, Лейли такими жгучими слезами Заплакала, что камень был прожжен. Одна из юных бывших рядом жен Все подсмотрела и пошла украдкой К родным Лейли с отгаданной загадкой. И мать, как птица бедная в силках, Зашлась, затрепыхалась впопыхах: «Как ты сказала? Очень побледнела? Тот — полоумный! Эта — опьянела! Все кончено! Ничем им не помочь! И нечем вразумить такую дочь». И все осталось тщетным. Где-то рядом Изнемогала дочь с потухшим взглядом, С тоской, с отравой горькою в крови. Но это же и есть цепа любви! Когда Лейли гуляла в пальмовой роще, ее увидел знатный и богатый юноша Ибн Салам из арабского племени бени асад. Он влюбился в нее и послал к ее родителям сватов. Родители Лейли дают согласие, но просят отложить свадьбу — их дочь больна.
Ноуфаль приходит к Меджнуну
