Их мордочки — весенний мир полей.Ты ради глаз простишь ее, товарищ,И в честь весны ей счастие подаришь.В ее слезах коварства нет и лжи.Дай ей дышать и путы развяжи.Ужель уснуть под холмиком зеленымГлазам, самой природой насурьмленным?Ужели этот юный тонкий станЛишь на закланье жертвенное дан?Иль этой серебром блеснувшей грудиНа вертеле дымиться иль на блюде?Иль эти ножки, кожу снявши с них,Сломаешь ты, как молодой тростник?Иль спину ту, не знающую вьюка,Предсмертная вдруг передернет мука?»Был изумлен, испуган зверолов.Он сунул пальцы в рот[267] от этих словИ отвечал: «Совет совсем не вреден,Но ты, дружок, не знаешь, как я беден!И как судьба несчастлива моя!Ведь у меня детишки и семья.Ты упрекнешь, свирепым называя,Что по нужде я дичь не прозеваю.Но если так жалеешь ты зверей,Возьми живьем, но выкупи скорей».Когда Меджнун нужду его постигнул,Со скакуна легко тотчас же спрыгнулИ отдал зверолову скакуна —За ланей справедливая цена.Был счастлив зверолов, коня увел он,Не жалостью Меджнун — любовью полон,Целуя ланей черные глаза,Как будто то Лейли, а не коза.Он целовал их в память о любимой,Молясь о жизни их неистребимой.В капкане ланей он не задержал,В пустыню вслед за ними побежал.Он побежал, смиренный и вопящий,По выжженным пескам и сам кипящийОт зноя, как котел на тагане,—Весь в жалости, весь в гибельном огне.Он разрывал о тернии одежды.Уже была в вечерние одеждыОблачена нагая плоть земли.Как волос, еле видный издали,Он вполз в пещеру, сумраком повитый,Как ящер от гадюки ядовитой.Он наземь лег и слезы лил земле,Как самоцветы, рдевшие во мгле.
