И с именем любимым на устах Скончалась быстро, господу представ. Мать на нее как всмотрится, как взглянет,— Ей кажется, что Страшный суд нагрянет. Срывала с головы седой чадру И растрепала кудри на ветру. Вопила, чтобы смерть переупрямить, Все причитанья, что пришли на память, По-старчески, склонившись к молодой, Ее кропила мертвою водой. Лежало тело дочери в бальзаме Живой любви, омытое слезами. И стон такой последний раздался, Как будто то стонали небеса. Старуха же в отчаянье великом Над камнем мертвой крови, сердоликом, Все сделала, что приказала дочь. И, проводив ее навеки в ночь, Не жаловалась больше на кончину, Не ужасалась, что ушла из глаз Жемчужина в родимую пучину. О жемчуге забота улеглась. 
Зейд приносит Меджнуну весть о смерти Лейли
Зейд узнает о смерти Лейли, рыдая, надевает траурные одежды и идет к Меджнуну. Он сообщает ему горестную весть. Меджнун падает без чувств, словно сраженный молнией. Придя в себя, он обращает к небу упреки в жестокости, затем спешит к могиле Лейли. Зейд следует за ним. Придя на могилу, Меджнун бьется в рыданиях (предположительно — интерполяция).
Плач Меджнуна о смерти Лейли
«О роза! Ты увяла раньше срока, Дитя, едва раскрыв глаза широко, Закрыла их и крепко спишь в земле. Шепни мне, как очнулась там, во мгле. Где родинка на круглом подбородке, Где черный глаз, где глаз газели кроткий? Что потускнел смарагд горячих уст? Что аромат волос уже не густ? Для чьих очей твое очарованье, Кто твой попутчик в дальнем караване, По берегам какой реки спеша, Не кончила ты пиршества, душа? Но как ты дышишь в подземельях ночи? Там только змей мерцают злые очи, Гнездиться только змеи там вольны, Не место там для молодой луны. Иль, может быть, как клад, ушла ты в землю, И я твоей подземной тайне внемлю
