«Если бы сто лет твердил я, — мне мясник сказал,—Ты б не верил, если б это сам не испытал.Тайное ты нынче видел, — что нельзя узнатьИначе. Кому ж об этом можно рассказать?»И, палимый сожаленьем горьким, я вскипел,В знак тоски и утесненья черное надел.Пребывающим в печали черной и в молчанье —Черное лишь подобает это одеянье.Шелк на голову набросив черный, словно ночь,Я из града вечной скорби ночью вышел прочь.С черным сердцем появился я в родном дому.Царь я — в черном. Тучей черной плачу потому!И скорблю, что из-за грубой похоти навекПотерял я все, чем смутно грезит человек!»И когда мой шах мне повесть эту рассказал,Я — его раба — избрала то, что он избрал.В мрак ушла я с Искендером за живой водой!..[308]Ярче месяц — осененный неба чернотой.И над царским троном черный должен быть покров.[309]Ибо цвет прекрасен черный — лучший из цветов.[310]Рыбья кость бела, но скрыта. Спины рыб черны.Кудри черные и брови юности даны.Чернотой прекрасны очи и осветлены.Мускус — чем черней, тем большей стоит он цены.Коль шелка небесной ночи не были б черны,—Их бы разве постилали в колыбель луны?Каждый из семи престолов свой имеет цвет,Но средь них сильнейший — черный. Выше цвета нет».Так индийская царевна в предрассветный часПред царем Бахрамом дивный кончила рассказ.Похвалил красу Кашмира шах за сказку-диво,Обнял стан ее и рядом с ней заснул счастливый.
Повесть вторая. Воскресенье
Туркестанская царевна
В час, когда нагорий ворот и пола степейПозлатились ярким блеском солнечных лучей,В воскресенье, словно солнце поутру, БахрамВ золотое одеянье облачился сам.И, подобен солнцу утра красотой лица,Он вошел под свод высокий желтого дворца.Сердце в радости беспечной там он утопил,Внемля пенью, из фиала золотого пил.А когда померк лучистый тот воскресный деньИ в покое брачном шаха воцарилась тень,Шах светильнику Китая нежному сказал,Чтоб она с прекрасным словом свой сдружила лал.
