Пять поэм

Донеслись твои обеты к сердцу моему,
И они тебя доставят к дому твоему;

Будь им верен! Крепче руку мне сожми рукой
И закрой глаза — и снова через миг открой».

В руку Хызра, не замедля, руку он вложил;
И глаза свои зажмурил, и тотчас открыл.

Там, откуда был впервые дивом уведен,—
В том саду благословенном очутился он.

Он открыл калитку сада, в свой дворец пришел,
И друзей в молчанье, в скорби у себя нашел.

Каждый в синей был одежде[322] — скорби знак по нем.
Он о горестном поведал им пути своем.

Люди, что его любили, с ним душой сжились,
Милого оплакивая, синим облеклись.

А Махан во всем согласным с ними быть хотел:
Он лазурные одежды на себя надел.

Цветом бирюзы до смерти был он облачен;
Цветом времени покрылся, словно небосклон.

Высота небес одежды лучшей не нашла.
И лазурный шелк одеждой вечной избрала.

У людей, что избирают цвет лазурный неба,
Солнце на столе сияет, как лепешка хлеба.

Голубой цветок,[323] что платье носит голубое,
Сердцевиною имеет солнце золотое.

И куда свой огнезарный лик ни устремит
Солнце, — все цветок лазурный на него глядит,

И любой цветок, что цветом голубым цветет,—
«Поклоняющимся солнцу» Индия зовет».

А когда луной Магриба сказ окончен был,
Шах в объятия с любовью пери заключил.

Повесть шестая. Четверг Румийская царевна

День четверг ничем от века злым не омрачен,
Муштари — планете светлой — древле посвящен.[324]

Лишь сандаловый с зарею заклубился прах,
В цвет сандаловый оделся утром славный шах.

Из чертогов бирюзовых золотом тропы
Он к сандаловым чертогам устремил стопы.

И царевною румийской чистое вино,
Словно гурией, Бахраму там поднесено.

И пока не омрачился ясный небосклон,
В том сандаловом чертоге веселился он.

Только раковина ночи, встав из океана,
Перлами наполнила пасть Левиафана,[325]—

Ту, которая в прекрасном Руме расцвела,
Попросил Бахрам, чтоб с сердца пыль она смела.