Что, когда Махан из легких воздух выдыхал, Он, как ветер, ароматы миру посылал. Сверток хлебцев золотистых и лепешек белых Развернул, почуяв голод, путник и поел их. Из прохладного кувшина, что студил ночной Ветер, жажду утолил он чистою водой. И на той тахте румийской, под густой листвой, На ковре китайском, мягком он нашел покой. На руку облокотился; озираться стал. И вдали семнадцать ярких свеч он увидал. Шли красавицы по саду, светочи несли. Преклонился бы пред ними каждый до земли. Светочи в руках у каждой, платья их богаты. Полотно скрывает розу, кисея — гранаты. Шли — стройны, светлы, как свечи, озирая мир. На суфе они уселись за веселый пир. Столько блюд, напитков столько — знает только Ледяной шербет с шафраном и гранатный сок. Там барашек был, поенный только молоком, И откормленная птица, и форель, и сом; Хлебы — камфоры белее и светлей луны, Как спина и груди гурий, мягки и нежны. О пирожных не умолкла до сих пор молва. Сахарная напоследок подана халва. И когда на стол такие блюда принесли,— Словно мир, где все явленья чудо, принесли,— Госпожа невест сказала девушке одной: «Чувствую я: скоро четом станет нечет мой. На меня алоэ дышит, от сандала вея. К дереву сандаловому подойди скорее. Так иди и к нам пришельца ласково зови. Молви: «Ждет тебя подруга, полная любви; Стол накрыт, поставлен кубок чистого вина; Но без гостя не коснется вин и яств она. Поспеши, вкуси блаженство от союза с ней. Не держи ее в оковах, приходи скорей!» К дереву сандаловому дева подошла. Узок рот ее, а просьба широка была. Отворив уста, запела, словно соловей. Как цветок с куста, Махана сорвала с ветвей. Речь посредницы услышав, он пошел за ней. Сам посредника искал он для любви своей. Но как только пред соблазном душу он открыл, Тут же предостереженья старца позабыл. И любовь метлой с дороги стыд и долг смела. И Махан к луне спустился, что его ждала. Груди мягче молодого творога у ней, Слаще сахара и меда, молока нежней. Яблоки ланит — услада для живых сердец, Где под кожей — сок багряных роз и леденец.
