Искендеру вручаю. Ты ведаешь это, И грядущее мглой для тебя не одето». И венцом осененную Роушенек Принял царь Искендер в свое сердце навек. Перед станом самшита предстала лилея, На царевом лугу горделиво белея. Прелесть алого рта все ж была не строга, И лобзаньями царь стал скупать жемчуга. Он увидел пери?, встав с которою рядом Все пери? не могли бы приманивать взглядом. Чей был рот ароматней и сладостней — чей? Лучший сахар был раб ее сладких речей. То был взор ее быстрым, лукавым, нескромным, То, врачуя больного, сам делался томным. Прядь волос завивалась, черна и густа, Что-то родинке близкой шептали уста. То она, подчиненная лишь своеволью, На сердца воздыхателей сыпала солью, То улыбкой и легким движением вежд Порождала в их душах мерцанье надежд. Розы розовый лик посрамил бы и розу. Горьких розовых слез нес он страстным угрозу. Тень кудрей ниспадала на сладостный лик, Что источником света пред взором возник. Эту тень и источник увидев, привалом Искендер усладился таким небывалым. И взглянул на нее оком верности он. Сердце милой, обняв ее, взял он в полон. Он прижал к себе ту, что похитила сердце И, желанная сердцу, насытила сердце. Стал светлей он от Светлой, и словно весь край И дворец обратились в сияющий рай. Называл он царицу владычицей света; И в почете сияла прелестница эта, Потому что была неизменно она Терпелива, стыдлива, нежна и умна. Ключ от множества стран дал он Светлой в подарок. Стал престол ее царства возвышен и ярок. Он ни часа не мог провести без того, Чтоб не видеть лица божества своего. Отдыхая в стране благодатнее рая, На посланницу рая взирал он, сгорая. И когда предрассветный скрывался туман И над черным Хабешем смеялся Хотан, Целый мир наполнялся бурленьем баклаги, «Пей!» — кричали ковши, пьяной полные влаги. И, склоняя свой клюв, в утро новое вновь Лил по чашам кувшин темно-красную кровь. И от чангов рокочущих царского пира Пламенели ланиты подлунного мира.
