9 октября 94, воскресенье. Читала напролет перед сном № 6 “Звезды”, весь посвященный А. И. С. Прочла как заново забытые мною его публицистические статьи. С “Покаянием и самоограничением” не согласна совсем. Публичное покаяние не стоит ломаного гроша. (См. у Достоевского: Раскольников кается на Сенной площади — ему никто не верит.) Единственная форма покаяния — перед самим собой (т. е. совесть ). Самоограничение — дело темное, потому что где граница — неизвестно. А уж публичных покаяний мы слышали сколько! (См. Рекемчук, члены партии — и пр.)
Зато другие речи очень замечательны. Иногда вздрагиваю: откуда он знает мои мысли? Например, об одиночестве стариков.
28 октября 94 г., пятница. День исторического заседания Думы — выступал Солженицын. Я не знаю, в чем он прав, в чем не прав, но видеть великого человека в один из мигов его великой жизни — большое счастье.
Во время речи изредка раздавались легкие аплодисменты. Никто его не прерывал, и никто не мешал ему говорить. Но когда он кончил и сошел с трибуны — не раздалось ни единого хлопка. Жаль, из-за своей слепоты я хоть и ясно видела его — крупным планом, — но редко видела лица слушающих. Иногда вдруг мелькало передо мной чье-то серьезное, думающее (на то и Дума!) женское лицо.
Прав он, конечно, в том, что нам следует убираться с Кавказа и убрать свои войска из Узбекистана, Туркестана, Таджикистана и пр. мусульманских республик.
А вот насчет Казахстана мне неясно. Да, русских, живущих там (25 миллионов), надо, конечно, превратить в население России. Граница проведена Лениным была неверно. Надо исправить границу. Но почему нам нужно сближение с Назарбаевым, то есть с казахами (кроме украинцев и белорусов — с этими понятно), — я не знаю.
Он надеется на народ — т. е. проповедует местное самоуправление при сильной центральной власти. (Столыпин, земство.) Но — два вопроса: откуда должна взяться “сильная центральная власть”? И второй: способен ли сейчас наш народ к самоуправлению?
Однако, прав ли он или не прав в своих предложениях и надеждах — обаяние его личности, воздействие его речи (без “рейтинга”, “эскалации” и пр.), искренность, воля и темперамент — прелесть языка, мощь! — покоряют.
23 февраля 95 г., день Красной армии. Несколько дней тому назад отправили в Ленинград корректуру. Это было — чтение корректуры — как дурной и непрерывный сон, от которого никак не очнешься170.
У меня был на другой день после получения корректуры Ал. Ис. Я, отложив чтение своей книги на день, прочла его 5 рассказов — более 100 стр. Большая честь для меня, что он дал мне читать и пришел слушать.
(Наличие своей корректуры я скрыла.) Он был живой, подвижный, радостный — совсем молодой. Из его 5-ти рассказов 3 очень хороши: “Молодь”, “Эго” и “Жуков”. А два — плохи. Плохи потому, что они — один об учительнице (“Настенька”), другой о писателе (“Абрикосовое варенье”)-— а Солженицын не может писать об интеллигенции изнутри , не понимает ее величия и трагичности ее пути, хотя и пробует понять. Он (в этом сходство со мной) способен изобразить только “с натуры” (как я — Софью или Нину Сергеевну) — т. е. способен изобразить Ивана Денисовича, или Ерку Жукова, или Твардовского (огромный литературный
талант, но понятный А. И. С., потому что это талант “из народа” ), а вот когда пробует изображать учительницу или писателя (Ал. Толстого), все становится приблизительным.
Я делала и мелкие замечания. Он слушал очень внимательно, по-доброму, и кое-что записывал. Не знаю, было ли ему интересно в самом
деле... Потом минут 20 (минуты были рассчитаны) пили чай с поданными Люшей любимыми А. И. С. пирожками.
После этого я один раз видела А. И. по телевизору — конечно, “видела” — это условность — в беседе с Святославом Николаевичем Федоровым. Оба развивали свои теории — А. И. С. о земстве, а Св. Ник. о зарплате, о зависимости труда от зарплаты и пр. свое обычное. И тут мне впервые за все время, что я знаю А. И. С., бросилось в глаза его возбужденность и его измученность. Он махал руками, повышал голос — а Святослав Николаевич был совершенно ровен. К сожалению, Ал. Ис. о Чечне сказал совершенно мельком и не сердечно. “Большой дом” — т. е. Россия! — горит, страна погибает, и по сравнению с разрушением большого дома ужас в маленьком (т. е. в Чечне) не так важен. Он не прав. Россия, огромная Россия, уничтожает маленькую Чечню, и это позор, это напоминает позорную Финскую войну и тяжело скажется на нравственности русского народа. Грозный уже сметен с лица земли и многие села. Ельцин, Грачев, Степанков торжествуют и делают Ковалева и Юшенкова изменниками родины. Этим сильно понижается нравственный дух народа, об очищении и подъеме которого так заботятся А. И. С., Струве и пр., и пр. На каком уровне-— насильников и злодеев! — вернутся оттуда наши юноши. Что будет с их нравственностью?.. Я не знаю, бандит ли Дудаев, но вокруг него сплотился весь чеченский
