На плечи Чатырдага / падает лампа миров, Разбивается, разливает / потоки багрянцев И тухнет. Заблудший пилигрим / озирается, слушает: Уж горы почернели, / в долинах ночь глухая, Источники ропщут, как сквозь сон / на ложе из васильков; Воздух, дышащий ароматом, / этой музыкой цветов, Говорит сердцу голосом, / тайным для уха. Засыпаю под крыльями тишины и темноты: Внезапно будят меня разящие метеора блески, Небо, землю и горы / залил потоп золотой! Ночь восточная! ты, подобно / восточной одалиске, Масками усыпляеш, / а когда ко сну близок, Ты искрой ока снова / будиш для ласки. К сонету XII. Чатырдаг. – Последняя вспышка экзотических выражений: муслимин (точная арабская транскрипция слова мусульманин, в первоначальном значении – повинующийся воле Всевышнего, переводилось обычно как правоверный), минарет, падишах, яньчары (янычары), турбан (тюрбан), гяур, дрогман (арабск. тарджаман – толмач). Сонет этот был переведен в 1826 г. на персидский Гафизом Топчи-Пашой (Быстржицкий). У Козлова:
От дальних скал за облаками Ты под небесными вратами, Как страж эдема Гавриил, Сидишь себе между светил, Ногами попираешь тучи… …Стоишь, как драгоман созданья, И лишь тому даешь вниманье, Что говорит творенью Бог. Дословный перевод:
Мирза Дрожа, муслимин целует / стопы твоей скалы, Мачта крымского судна, / великий Чатырдаг! О минарет мира! / о гор падишах! Ты, выше скал уровня / бежав в облака, Сидишь себе под воротами / небес, как высокий Гавриил, стерегущий / эдемское зданье; Темный лес твоим плащом, / а янычары страха Твой тюрбан из туч вышивают / молний потоками. Нас солнце ли томит, / или мгла окрывает, Саранча ли посевы пожрет, / гяур ли жжет домы, – Чатырдаг, ты всегда / глухой, неподвижный, Между миром и небом, / как дрогман творенья, Подослав под ноги / земли, людей, громы, Слушаеш только, что говорит / Бог сущему. К сонету XIV. Пилигрим. – Тут в переводе сохранена ошибка Мицкевича: соловьи Байдара, вместо Байдар. Это один из трех сонетов, переведенных Козловым сонетною формой:
Роскошные поля кругом меня лежат; Играет надо мной луч радостной денницы; Любовью душат здесь пленительные лицы; Но думы далеко к минувшему летят и т. д. В дословном переводе:
У стоп моих край / обилья и красы, Над головой небо ясное, / возле прекрасные лица; Что же отсюда стремится / сердце в места Далекие – увы! / еще отдаленнейшее время? Литва! Пели мне приятней / твои шумящие леса, Чем соловьи Байдара, / Салгира девицы, И веселее я топтал / твои трясины, Чем рубиновые туты, / золотые ананасы. Столь далекий! столь иное / привлекает меня очарование; Что ж, рассеян, / вздыхаю без устали По той, которую я любил / в дни моего утра? Она в милой отчизне, / которая у меня отнята, Где ей всё о верном / говорит возлюбленном, Топча свежие мои следы, / о мне помнит ли? К сонету XV. Дорога над пропастью в Чуфут-кале. – Чуфут-кале древняя крепость, обратившаяся в руины. Тут был поселок караимов, о котором и пишет Мицкевич в своих примечаниях. Этому же поселку посвящено XIV-е стихотворение в цикле А. К. Толстого «Крымские очерки». Влияние этого сонета Мицкевича также явно в стихотворении Бенедиктова «Между скал», IV-м в цикле «Путевые заметки и впечатления (по Крыму)». Единственный здесь восточный образ: колодез Аль-Кагира (т. е. Каира, колодез Иосифа, глубиною в 88 м., высеченный в горе Джебель Мокоттам по приказанию султана Саладина (Быстржицкий)). Дословный перевод:
Мирза и Пилигрим.
Мирза: Сотвори молитву, брось поводья, / отверни в сторону лицо: Тут ездок конским ногам / разум свой вверяет. Дельный конь! смотри, как остановился, / глубь оком размеряет, Преклонился, край зарослей / копытом хватает, И повис! – Туда не смотри! / туда павший зрак, Как в колодце Аль-Кагира, / о дно не ударит; И рукой туда не указуй – / нет у рук оперенья;
