пуховую шляпу, которая тогда в Западной Европе служила признаком карбонари.
Донос о таком важном событии обратил на себя особенное внимание усердного
ничтожества, занимавшего должность губернского жандармского штаб-офицера.
При обыске квартиры, в которой жили Майер, Бестужев, и Палицын, шляпа была
найдена в печи. Майер решительно объявил, что она принадлежит ему,
основательно соображая, что в противном случае кто-нибудь из его товарищей
должен был непременно отправиться обратно в Сибирь. За эту дружескую услугу,
по распоряжению высшего начальства, Майер выдержал полгода под арестом в
Темнолесской крепости. На его начальника этот случай не имел никакого влияния:
генерал Вельяминов отнесся к нему совершенно равнодушно и сохранил к Майеру
свое прежнее благорасположение.
Через Майера и у него я познакомился со многими декабристами, которые
по разрядам присылались из Сибири рядовыми в войска Кавказского корпуса. Из
них князь Валериан Михайлович Голицын жил в одном доме с Майером и был
нашим постоянным собеседником. Это был человек замечательного ума и
образования. Аристократ до мозга костей, он был бы либеральным вельможей,
если бы судьба не забросила его в сибирские рудники. Казалось бы, у него не
могло быть резких противоречий с политическими и религиозными убеждениями
Майера, но это было напротив. Оба одинаково любили парадоксы и одинаково
горячо их отстаивали. Спорам не было конца, и нередко утренняя заря заставала
нас за нерешенным вопросом. Эти разговоры и новый для меня взгляд на вещи
заставляли меня устыдиться своего невежества. В эту зиму и в следующую я
много читал и моим чтением руководил Майер.
По окончании курса вод я приехал в Ставрополь зимовать, чтобы
воспользоваться ранним курсом 1838 года. Я поместился с доктором Майером.
Это был замечательный человек как в физическом, так и в умственном
отношении. В физическом отношении Майер был почти урод: одна нога была
короче другой более чем на два вершка; лоб от лицевой линии выдавался вперед
на неимоверно замечательное пространство, так что голова имела вид какого-то
треугольника; сверх этого он был маленького роста и чрезвычайно худощав. Тем
не менее своим умом он возбудил любовь в одной из самых красивейших женщин,
г-же Ман(суровой). Я был свидетелем и поверенным этой любви. Майер,
непривычный внушать любовь, был в апогее счастья! Когда она должна была
ехать, он последовал за нею в Петербург, но, увы, скоро возвратился оттуда,
совершенно убитый её равнодушием.
Над г-жой Мансуровой эта любовь или, правильнее, шутка прошла,
вероятно, бесследно, но на Майера это подействовало разрушительно, из веселого,
остроумного, деятельного человека он сделался ленивым и раздражительным.
Здесь погода ужасная: дожди, ветры, туманы; июль хуже петербургского
сентября, так что я остановился брать ванны и пить воды до хороших дней.
Впрочем, я думаю, что не возобновлю, потому что здоров как нельзя лучше.
…Очень долго обилие материалов, бродящих в его мыслях, не позволяло
привести их в порядок и только со временем его вынужденного бездействия на
Кавказе начинается полное обладание им самим собою, осознание своих сил и, так
сказать, правильное использование своих различных способностей; по мере того
