особый отпечаток на его поэтические произведения.
Начал учиться по-татарски — язык, который здесь, и вообще в Азии,
необходим, как французский в Европе, — да жаль, теперь не доучусь, а
впоследствии могло бы пригодиться.
В Кисловодске я жил с двумя товарищами на одной квартире: князем
Владимиром Ивановичем Барятинским, бывшим потом генерал-адъютантом, и
князем Александром Долгоруким, тоже во цвете лет погибшим на дуэли. К нам по
вечерам заходил Лермонтов с общим нашим приятелем, хромым доктором
Майером, о котором он в «Герое нашего времени» упоминает. Весёлая беседа,
споры и шутки долго, бывало, продолжались.
Такая, по-видимому, пустая жизнь не пропадала, впрочем, для него даром:
он писал тогда свою «Княжну Мери» и зорко наблюдал за встречающимися ему
личностями... Те, которые были в 1837 году в Пятигорске, вероятно, давно узнали
и княжну Мери, и Грушницкого, и в особенности милого, умного и оригинального
доктора Майера. Майер был доктором при штабе генерала Вельяминова. Это был
замечательно умный и образованный человек; тем не менее он тоже не раскусил
Лермонтова.
Лермонтов снял с него портрет поразительно верный; но умный Майер
обиделся, и, когда «Княжна Мери» была напечатана, он писал ко мне о
Лермонтове: «Ничтожный человек, ничтожный талант!»
В Ставрополе я познакомился с очень ученым, умным и либеральным
доктором Николаем Васильевичем Майером, находившимся при штабе
Вельяминова... Он был очень дружен с Лермонтовым, и тот целиком описал его в
своем «Герое нашего времени» под именем Вернера, и так верно, что кто только
знал Майера, тот сейчас и узнавал. Майер был в полном смысле слова умнейший и
начитанный человек и, что более еще, хотя медик, истинный христианин. Он знал
многих из нашего кружка и помогал некоторым и деньгами, и полезными
советами. Он был друг декабристам.
как:
Из новых знакомых особенно замечателен был Н. В. Майер. Дружбе его я
многим обязан и потому очень бы хотел изобразить его таким, как он был, но едва
ли сумею: так много сталкивалось разнообразных, а нередко и противоположных
качеств в этой личности, далеко выступавшей из толпы.
Отец Майера был уважаемый ученый секретарь одной Академии.
Крепкого сложения, бодрый умом и телом, семидесятилетний старик не любил
своего младшего сына, который ни в чем на отца не был похож. Ребенок провел
детство в болезнях и страданиях: от золотухи у него одна нога сделалась на
четверть короче другой. Только любовь доброй матери могла удержать жизнь в
этом тщедушном ребенке. Вероятно, ей же он был обязан тем, что на всю жизнь
сохранил любовь к Богу и к людям. Первая у него проявлялась со значительным
оттенком мистицизма, не имеющего, впрочем, ничего общего с его официальным
