рассказ Н.С. Мартынова, слышанный от него мною и другими лицами.
Мартынову было тяжёло вообразить, как дерзко, как, скажем, нагло было
попрано доверие сестёр, отца, оказанное товарищу... Что за несчастное
побуждение влекло Лермонтова к такому просто непонятному поступку! Ведь он,
конечно, понимал, что рано или поздно оно во всяком случае должно было выйти
наружу? Но как оно случилось?..
От одного из отставных офицеров, не пожелавших, впрочем, предавать
имени своего гласности, я узнал, что бывший московский полицмейстер, генерал-
майор Николай Ильич Огарев, под начальством которого он служил когда-то, со
слов Н. С. Мартынова, рассказывал ему, что натолкнул Мартынова на мысль о
дуэли из-за сестер один из жандармских офицеров, находившихся в Пятигорске в
1841 году, во время производства следствия по делу о его дуэли с Лермонтовым,
который в таком смысле донес тогда о причине дуэли генералу Дубельту. На суде
этого Мартынов не показывал, но кому-то под хмельком проговорился. В
последнее же время своей жизни он сожалел, что подобный слух проник в
московское общество и циркулирует в нём. Относительно получения от
Лермонтова 300 рублей он говорил Огареву, что денег ему Лермонтов не
навязывал, а только заявил о пропаже пакета. Когда же он сказал ему, основываясь
на письме сестры, что в пакете были деньги 300 рублей, Лермонтов переспросил
его: сколько?.. 300 рублей?.. И на утвердительный кивок головою тотчас заплатил
с извинениями о случившемся.
Вернее ещё, что сам Лермонтов, чувствуя себя виноватым перед
Мартыновым, хотел искупить свою вину поединком.
Поводом же к его остротам на мой счёт, вероятно, было не что иное, как
желание поострить; по крайней мере, я других причин не знаю.
С. 689. (Далее цит. как:
С тех пор как я выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в
беспрерывном странствовании — то на перекладной, то верхом: изъездил Линию
всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, Кубе, в Шемахе, в
Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле,
засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже...
Простудившись дорогой, я приехал на воды весь в ревматизмах; меня на
руках вынесли люди из повозки, я не мог ходить, — в месяц меня воды совсем
поправили; я никогда не был так здоров, зато веду жизнь примерную: пью вино
только когда где-нибудь в горах прозябну, то, приехав на место, греюсь...
По приезде в Ставрополь он был уволен, перед экспедициею, на
несколько времени в Пятигорск.
Я теперь на водах, пью и купаюсь, словом, веду жизнь настоящей утки.
