«Сомневаться в том, что Лермонтов умён, — говорил Белинский, — было
бы довольно странно, но я ни разу не слыхал от него ни одного дельного и умного
слова. Он, кажется, нарочно щеголял светской пустотою».
И действительно, Лермонтов как будто щеголял ею, желая ещё
примешивать к ней иногда что-то сатанинское и байроническое: пронзительные
взгляды, ядовитые шуточки и улыбочки, страсть показать презрение к жизни, а
иногда даже и задор бретёра. Нет никакого сомнения, что если он не изобразил в
Печорине самого себя, то, по крайней мере, идеал, сильно тревоживший его в то
время и на который он очень желал походить.
Печорин это он сам, как есть.
В материалах для биографии, во второй части сочинений Лермонтова, г.
Дудышкин говорит: «В 1840 году, когда Лермонтов сидел уже под арестом за
дуэль, он познакомился с Белинским. Белинский навестил его, и с тех пор
дружеские отношения их не прерывались».
Это несправедливо. Белинский после возвращения Лермонтова с Кавказа,
зимою 1841 года, несколько раз виделся с ним у г. Краевского и у Одоевского, но
между ними не только не было никаких дружеских отношений, а и серьёзный
разговор уже не возобновлялся более...
Когда он сидел в ордонанс-гаузе после дуэли с Барантом, Белинский
навестил его, он провёл с ним часа четыре с глазу на глаз и от него прямо пришёл
ко мне.
Я взглянул на Белинского и почти тотчас увидел, что он в необыкновенно
приятном расположении духа. Белинский, как я замечал уже, не мог скрывать
своих ощущений и впечатлений и никогда не драпировался. В этом отношении он
был совершенный контраст Лермонтову.
— Знаете ли вы откуда я? — спросил Белинский.
— Откуда?
— Я был в ордонанс-гаузе у Лермонтова и попал очень удачно. У него
никого не было. Ну, батюшка, в первый раз я видел этого человека настоящим
человеком!!! Вы знаете мою светскость и ловкость: я взошел к нему и
сконфузился, по обыкновению. Думаю себе: ну, зачем меня принесла к нему
нелегкая? Мы едва знакомы, общих интересов у меня никаких с ним нет, я буду
его женировать (стеснять), он меня... Что еще связывает нас немного — так это
любовь к искусству, но он не поддается на серьезные разговоры... Я, признаюсь,
досадовал на себя и решился пробыть у него не больше четверти часа. Первые
минуты мне было неловко, но потом у нас завязался как-то разговор об
английской литературе и Вальтер Скотте... «Я не люблю Вальтер Скотта, —
сказал мне Лермонтов, — в нём мало поэзии, он сух». И начал развивать эту
мысль, постепенно одушевляясь. Я смотрел на него и не верил ни глазам, ни ушам
своим. Лицо его приняло натуральное выражение, он был в эту минуту самим
собою. В словах его было столько истины, глубины и простоты! Я в первый раз
видел настоящего Лермонтова, каким я всегда желал его видеть. Он перешёл от
Вальтер Скотта к Куперу и говорил о Купере с жаром, доказывал, что в нём
несравненно больше поэзии, чем в Вальтер Скотте, и доказывал это с тонкостью и
умом и — что удивило меня — даже с увлечением. Боже мой! Сколько
эстетического чутья в этом человеке! Какая нежная и тонкая поэтическая душа в
