Но почти за век до Ясперса проблему эту удивительно точно понимали отечественные религиозные мыслители. Вот что писал в 1886 (!) году незаслуженно забытый русский философ Петр Бакунин:
«Верить (имеется в виду христианская вера. — А.Д.) — значит утверждать самым существом своим как самое значение, так и порядок своего существования; чтоб утверждать собою какое-либо значение, какой-либо порядок, — необходимо быть твердым в себе самом; иначе никакое утверждение невозможно: так как без твердости в себе все собою утверждаемое оказывается по необходимости не твердым, а шатким, — не утверждением, а только колебанием и сомнением; не жизнью, которая в своей действительности есть всегда несомненное утверждение, — только отрицанием или приостановкою и замиранием всякой жизни.
Всякая жизнь есть жизнь лишь насколько она есть сама собою и стоит на той истине, в которую верит; когда же она утрачивает веру свою, ей уже не на чем стоять в себе — и она вынуждена опираться о что-то другое; вследствие она перестает быть сама собою, перестает быть жизнью и неминуемо пропадает…
Верить — значит иметь в себе твердый принцип или собственное начало своего бытия, которым весь порядок существования определяется независимо от внешней среды и вещей ея.
Не верить — значит не иметь в себе принципа своего или собственного начала бытия и потому, определяясь не из себя самого, но из внешней среды, быть вещью между другими вещами и подчиняться господству и определению вещных вещей» (выделено мной. — А.Д.).
Перед вами, уважаемый читатель, законченное определение онтологической уверенности и неуверенности, сформулированное за сто лет до Р. Лэнга!
Для русскоязычного человека интимная связь ощущения «Я» и веры не может не быть очевидна. Ведь само русское слово «уверенность» лишь подчеркивает укорененность в вере — неотрывность человеческого бытия от религиозного чувства.
Среди европейских мыслителей XX века эту связь яснее других выразил знаменитый этнограф Мирча Элиаде:
«Любая религия, даже самая простая, является онтологией — она рассказывает «наличие» священных вещей и божественных образов, выделяет «то, что воистину есть» и, таким образом, создает мир, который больше не является мимолетным и непостижимым, как в ночных кошмарах, и не таким, как он всегда становится при опасности погружения существования в «хаос» абсолютной относительности, в котором не просматривается никакого «центра», никакого «Я», обеспечивающего ориентацию» (выделено мной. — А.Д.).
Стало быть, мы можем смело определять человека «онтологически неуверенного» как человека лишенного религии.
Лишь только ушло ощущение присутствия трансцендентного как внутренней реальности, мир людей стал равнозначен миру вещей. Последний же, как известно, нуждается р управлении, в определенном подчинении, в… «метапрограммировании». Закончилась человеческая свобода…
Беда в том, что от признания любого человека вещью, то есть объектом, подлежащим манипулированию, и до признания такой же вещью себя самого — всего лишь шаг. Когда индивидуальность не прояснена, когда смысл собственного существования неинтересен, когда «умственный уровень» низок, у человека появляется потребность стать чьей-то вещью — формируется «экстернальная» позиция личности по Роттеру (смотрите следующую главу). Нет, недаром «Проказники» Кена Кизи пользовались словом «вещь» по отношению к людям и к тому, что с ними происходит!
Человек-вещь нуждается в том, чтобы кто-то или что-то помогло ему выбрать нужную форму
