– Нет ли каких-то признаков, по которым можно определить, кто он?
– Довольно мало.
Баркус проворно сунул в карман несколько серебряных монет и достал пачку бумаг из небольшой кожаной сумки, висящей у мужчины через плечо.
– Вот, несколько писем. Может, тебе это что-то и скажет.
Норта взял бумаги, прочел первые несколько строк и вскинул брови.
– Что там? – спросил Ваэлин.
Норта аккуратно свернул письма.
– Это надо показать аспекту. Но, думаю, наша маленькая война разрастется за пределы этого леса.
Лорд Линден Аль-Гестиан лежал на ложе из волчьей шкуры и хрипло втягивал в себя воздух. Кожа у него посерела и взмокла от пота. Брат Макрил вынул у него стрелу из плеча и приложил к ране травяную припарку, чтобы вытянуть яд, но все это лишь ради успокоения души молодого аристократа – спасти его это не могло. Его напоили красноцветом, невзирая на его возражения, и это притупило боль, однако он по- прежнему страдал, и яд по-прежнему делал свое дело в его крови. Для него разбили палатку, и стоявшая внутри вонь живо напомнила Ваэлину его собственное мучительное восстановление после корня джоффрила.
– Милорд! – окликнул Ваэлин, присев рядом с ним.
– Брат… – Тень улыбки появилась на бледных губах молодого аристократа. – Мне сказали, что вы отправились в погоню за Черной Стрелой. Вы его догнали?
– Он… отправился к своему богу, – ответил Ваэлин, хотя, на самом деле, до сих пор не знал, кто был тот человек.
– Так мы, значит, можем отправляться домой, а? Думаю, король будет удовлетворен, как вам кажется?
Ваэлин посмотрел в глаза Аль-Гестиану, увидел в них боль и страх… и понимание, что ему-то уж домой не вернуться, что он скоро покинет этот мир…
– Да, он будет удовлетворен.
Аль-Гестиан обмяк, откинулся на меха.
– А мальчишку того убили, знаете… Я им говорил, чтобы не трогали, но они изрубили его в куски. Он даже не вскрикнул.
– Люди были злы. Они вас очень уважают. Как и я.
– Подумать только, а ведь отец предостерегал меня против вас.
– Простите, милорд?
– Мы с отцом очень разные люди и часто спорим. По правде говоря, надо признаться, я его не очень-то люблю, хоть он мне и отец. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит за то, что я не столь честолюбив, как он сам. А честолюбивым людям всюду мерещатся враги, особенно при дворе, там же сплошные интриги. И перед отъездом он меня предупреждал, что, мол, ходят слухи, будто чья-то рука втайне действует против меня, хотя он и отказывался говорить, чья именно. Но он сказал, чтобы я следил за вами в оба.
«Слухи… чья-то рука действует против меня… Принцесса небось потрудилась».
– Но я просто не представляю, зачем бы вам причинять мне вред, – продолжал Аль-Гестиан, тяжко, судорожно дыша. – Передайте это ему от меня, ладно? Скажите ему, что мы были друзьями.
– Вы ему сами это скажете.
Аль-Гестиан слабо усмехнулся.
– Не старайтесь меня утешить, брат. У меня в шатре, там, в лагере, лежит письмо. Я его написал перед выступлением. Буду вам благодарен, если вы позаботитесь о том, чтобы оно попало по назначению. Это для… для одной моей знакомой.
– Знакомой, милорд?
