застежки, которые крепили их к белью. На ней была пара туфель на высоком каблуке, которые удлиняли ноги и подчеркивали их стройность. Ее кожа была смуглой из-за сочетания итальянской наследственности и солнечных ванн, которые она регулярно принимала, волосы были темно каштановыми. В карих глазах поблескивали зеленые искорки, и иногда мне было тяжело смотреть в них. Зеленые точки напоминали мне о зеленых глазах яблочного цвета, в которые я всматривался каждую ночь, много лет, о самых красивых глазах на земле. Глазах, которые были окном в мир самой красивой души, души моей негодной жизни. Свет этих глаз погасили мои ошибки. Это невыносимо.
– Конечно, – ответил я, пожимая плечами и отворачиваясь. Краем глаза я заметил, как она кивнула. Я сделал глоток вина, оно было горьковатым на вкус и я поборол желание поежиться.
– Я быстро закончу, – сказала она, поднимаясь. Я смотрел, как она вышла из комнаты, очарованный покачиванием ее бедер и рельефом подтянутой округлой попки. Вздохнув, я допил остаток вина.
Потом я наклонился и взял пульт от ее телевизора, включая его и проматывая каналы, пока она заканчивала готовку. Она всегда готовила для меня, когда я приходил, говоря, что я заслуживаю приличную домашнюю еду. Я неустанно повторял, что ем эту еду каждый вечер дома, и она это знала, знала, что в моей семье есть раб, но отвечала, что еда, приготовленная настоящей итальянкой – не то же самое. Я улыбался, не желая исправлять ее. Какой смысл. Но дело в том, что в Изабелле намного больше итальянской крови. Изабелла родилась principessa della mafia, и такой и остается, пусть и жила другой жизнью. Я никогда не говорил это вслух, потому что это было бы опасно. Когда я вступал в пределы Чикаго, Изабелла прекращала быть принцессой мафии, она больше не девушка моего сына. В Чикаго Изабелла просто моя рабыня.
Мы ужинали, она приготовила лазанью и чесночных хлеб. Все было вкусно, но даже рядом не стояло с едой Изабеллы. Но это я тоже не говорил вслух, я был благодарен уже тому, что не должен есть фаст фуд. Я не готовлю себе, никогда не умел, и ее великодушие было приятным. Я не был великодушным. Я бы никогда не готовил ужин, зная, что это не нужно.
Мы допили бутылку вина и болтали о всякой ерунде на посторонние темы. Точнее, говорила она, а я слушал и кивал. Потом она начала убирать стол, и, наверное, я должен был предложить помощь, но я никогда это не делал. Она и не рассчитывала на мою подмогу. Она ничего от меня не ждала.
Я обошел стол и встал перед окном, наблюдая за двором. На улице стояла безоблачная ночь, звезды и луна ярко сияли, освещая землю. Ее дом выглядел отстраненным от других, отделенным от шумного Чикаго. Через минуту я услышал стук ее каблуков, она подошла ко мне. Я заметил ее отражение в стекле. Она шаловливо улыбнулась и погладила руками меня по спине. Потом она начала разминать мои плечи, массаж был жестким.
– Ты всегда так напряжен, – мягко сказала она. Я вздохнул и прикрыл глаза, просто ощущая движение ее пальцев на коже.
– Поэтому я прихожу к тебе, – сказал я. – Ты всегда знаешь, что мне нужно.
Она тихонько хмыкнула и я отрыл глаза, снова глядя на ее отражение. Ее улыбка стала шире, она потянула рубашку вверх, вытаскивая ее из брюк. Потом она скользнула ладонями под нее, ее тщательно наманикюренные пальцы легонько царапали кожу, оставляя полоски на своем пути. У Элизабет никогда не было длинных ногтей – она срезала их под корень.
Пройдя путь до моей груди, она вытащила руки и обошла меня, становясь передо мной. Она начала расстегивать пуговицы, ее губы прижались к моей шее. Ее дыхание было теплым, поцелуи липкими из-за блеска для губ. Когда она справилась со всеми пуговицами, ее пальцы пробежались по прессу. В отличие от большинства мужчин в Borgata, которые становились толще из года в год и запускали себя, я всегда заботился о своем теле. Каждое утро я работал над собой, я делал отжимания и качал пресс. Несмотря на свои сорок с лишним, я по-прежнему обладал телом молодого мужчины с накачанными руками и кубиками на животе. Я не был самовлюбленным, но знал, что привлекателен. Я мог завлечь большинство женщин, не прилагая особых усилий.
