– Белла? – спросил я, нарушая тишину.
Я все еще не мог решить, с чего начать…
– Да? – спросила она. В ее голосе слышались нотки волнения. Очевидно, предстоящий разговор волновал ее ничуть не меньше, чем меня…
– Как же тебе удалось вчера вечером набраться храбрости и поцеловать меня? – спросил я.
Было заметно, что мой вопрос немного удивил ее.
– Нет, я не жалуюсь. Я сам вел себя как маленький трусливый котенок, раз не решился сделать первый шаг. Мне просто любопытно, что заставило тебя пойти на такой риск, – добавил я.
Воздохнув, она пробормотала:
– Джаспер.
Я немного сузил глаза. Какое, черт возьми, отношение к этому имел Джаспер?
– Он, ведь не сказал тебе поцеловать меня, не так ли? Я клянусь, если ты сделала это только потому, что этот… – начал я, чувствуя, как на меня находит волна гнева.
Она громко вздохнула:
– Нет, он не сказал мне поцеловать вас. Он понятия не имел, что я сделаю это. Он не знал о моих мыслях. Он лишь дал мне совет, что нужно рискнуть. И еще, он произнес цитату на итальянском языке, из которой следовало, что если ты не рискуешь, то ничего не получаешь. Когда мы были на кухне, я помнила об этом, и сделала то, что сделала, – сказал она, пожимая плечами. Ее объяснение было похоже на вздор.
И тут, я уставился на нее.
– Nella vita – chi non risica – non rosica? – спросил я.
Она пристально посмотрела на меня пару секунд, а потом засмущалась.
– Да, это звучало именно так, – сказал она.
Вздохнув, я встряхнул головой. Из всех гребаных тем для разговоров о поднятии духа он выбрал именно эту. Невозможно было сосчитать, сколько раз в своей жизни я слышал это дерьмо.
– Моя мама часто повторяла это дерьмо, – пробормотал я.
Изабелла, слегка кивнув, улыбнулась.
– Я знаю, он говорил мне, – сказала она.
Я снова сузил глаза. Джаспер говорил ей о маме?
– Он говорил что-нибудь еще о моей матери? – с любопытством спросил я. Я надеялся, что он не рассказал ей всю историю.
Я знал, что расскажу ей все, но только не сейчас. Я еще не был готов к этому. Это было слишком личным, и я ненавидел, когда люди смотрели на меня и сочувствовали. Бедный маленький гребаный Эдвард Каллен видел как его мама умерла. Не один из них не мог когда-нибудь меня понять.
– Нет. Ничего, кроме того, что она была очень теплым, добродушным человеком, очень сильным, и что она обязательно полюбила бы меня, – сказала она. Ее голос был каким-то странным.
На мгновение меня это смутило, но потом вдруг я понял, что она боится моей реакции… Очевидно, своим тоном, своей манерой говорить, я отпугивал ее. Я попробовал успокоиться, обуздать свой гнев, который разгорался во мне, когда разговор заходил о маме. Изабелла была ни в чем не виновата, поэтому не нужно набрасываться на нее.
– Да, она была такой, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. – И он прав, она бы полюбила тебя.
Я немедленно представил себе мою мать, встречающую Изабеллу. Она улыбается ей. И конечно, она бы ее полюбила. Ведь Изабелла была такой же сильной и храброй, а еще она так же умела сострадать. Я попытался отодвинуть все эти мысли и чувства на второй план, поскольку воспоминания о маме лишь приведут к моему плохому настроению. Мамы нет, нет уже довольно давно… Не было никакого смысла думать о том, чтобы там могло быть, и как бы все это выглядело…
Думать об этом, представлять – это лишь пустая трата времени.
