покачал головой и усмехнулся своей ослепительной кривоватой усмешк ой. – И тебе, должно быть, хочется надеть что-нибудь.
Я нахмурилась и посмотрела вниз, задохнувшись. Я обхватила себя руками, пораженная, что стою здесь, и на мне нет ничего, кроме халата, а до меня не сразу дошло. – Боже, мне жаль! Я веду себя неприлично.
Он хмыкнул: – Так и есть. Совершенно неприлично. Противозаконно быть такой чертовски соблазнительной.
Мои глаза слегка распахнулись. – Соблазнительной? – cпросила я. Я подошла и схватила свое белье, а также шорты и футболку Эдварда, которую мне дали в мою первую ночь в доме. Это был мой любимый предмет одежды, такой всегда удобный и успокаивающий. Я чувствовала себя в ней удивительно комфортно.
– Да, соблазнительной. Теперь пойди оденься и приходи есть свой ужин, пока он окончательно не остыл, – сказал он. Я колебалась, недоумевая, что же такого соблазнительного он во мне нашел, но решила не спрашивать.
Я повернулась и вернулась в ванную, сбросив халат и надев пижаму. Быстро провела рукой по волосам, распутывая их, и направилась обратно в комнату. Эдвард все еще стоял на том же месте, и по какой-то причине выглядел слегка смущенным. Я подошла и села на диван, подарив ему легкую улыбку, когда он посмотрел на меня. Я взяла тарелку и стала понемногу есть, на самом деле у меня совсем не было аппетита.
– Ты присядешь? – спросила я через минуту, не зная, из-за чего он стоял там просто так. Он вздохнул и кивнул:
– Я не знал, ты хочешь, чтобы я сел или сделал что-то другое, – пробормотал он. Я закатила глаза из-за подобной чепухи, как будто бы я не хотела, чтобы он был здесь. Он наклонился ко мне, залез в карман, и вытащил из него небольшой тюбик. – Черт, я почти забыл. Отец сказал, что ты обожгла руку, когда он отбросил этого мудака.
– Да. Хотя все совсем не так плохо, – сказала я, протягивая руку. Он сел на край дивана лицом ко мне и осторожно обхватил мою руку, осматривая ее.
– Плохо или нет, ты, черт возьми, не должна была обжечься, потому что он, черт возьми, не должен был прикасаться к тебе, – твердо сказал Эдвард, его тон внезапно стал сухим. Я осторожно посмотрела на него, немного застигнутая врасплох быстрым изменением в его поведении. Его характер был почти столь же непредсказуем, как и у доктора Каллена.
Он открыл тюбик и начал втирать небольшое количество крема в обожженное место, стараясь быть нежным. После того, как закончил, он закрыл тюбик, и положил его на стол. Он взглянул вверх, через секунду встретившись с моими глазами. Я просто смотрела на него, загипнотизированная тем, как заметно потемнела, вслед за настроением, зелень его глаз. Жесткое выражение на его лице смягчилось через мгновение, и он вздохнул. Он опустил взгляд на мои губы, затем вернулся к моим глазам и подался вперед. Мое сердце заколотилось и я отклонила от него голову, чтобы он не cмог поцеловать меня. Он нахмурился, его лицо помрачнело от разочарования. Он выглядел расстроенным, как будто я отвергла его.
– Разве ты не говорил, что твой отец включил камеры? – быстро спросила я, напомнив ему о причине, и потому что мне не хотелось, чтобы он думал, что я не хочу или мне не нравятся его поцелуи. Я просто не хотела, чтобы Эдварда застукали за занятием, из-за которого у каждого из нас будут неприятности. Он посмотрел на меня как-то подавленно, а затем беспечно улыбнулся.
– Ни в одной из спален и ванных комнат нет камер. Это слишком личное, и было бы каким-то слишком гребаным извращением записывать это дерьмо. Обычно он включает камеру только на нижнем этаже, в кабинете, но из-за гостей он включил и те, которые в коридорах и внизу. Он всегда предупреждает нас, когда делает это, не желая, чтобы мы стали параноиками или чувствовали дискомфорт в своем собственном проклятом доме. Так что ничего страшного, он ни черта не увидит.
Я кивнула, все понимая. Я почувствовала облегчение, так как не чувствовала себя уж очень комфортно, когда за мной следят и записывают, особенно в моей комнате. Он уставился на меня на секунду,
