права, хоть и не хотел это признавать.
Дело в том, что уже некоторое время я был в курсе происходящего. Я заподозрил влечение между ними еще когда они сами, наверное, его не осознали. Я боялся, как они поведут себя, оставшись наедине, и в то первое утро я вошел на кухню, ожидая худшего. Она была такой застенчивой и перепуганной, боялась мира, а я боялся, что резкая натура моего сына помешает ей встать на ноги. Они были оба на полу кухни в то утро, сидели в луже сока, Изабелла содрогалась от ужаса, а Эдвард шокированно смотрел на нее. Он крепко в нее вцепился, держал за запястье, не позволяя уйти, и тут я вмешался, прерывая происходящее. Эдвард быстро отпустил ее, будто она была огнем, и он обжегся, и встал. И первая фраза, которая слетела с его губ, была последним, что я мог ожидать. Такое простое слово, которое так свободно и порой бесполезно используют люди, но настолько могущественное слово для людей, подобных нам. То слово, которое он не произносил с поры своего невинного детства, восьми лет, когда проблем еще не существовало. Он даже не смог выдавить из себя его той весной, когда мне пришлось привлечь все свои связи и положение в обществе, чтобы вытащить его из неприятностей, чтобы у него был второй шанс начать жизнь заново. И вот он произносит его в то утро, настолько просто, обыденно, наверное, он даже не понял, что сказал. Это просто слетело с его губ, небольшое дело, оно не несло в себе скрытого подтекста. Но это случилось, и стоило мне это услышать, как я все понял. Понял, что мой сын наконец-то встретил человека, который прорвался через его оборону, пусть он сам этого еще не понимал.
И это слово было «прости».
Это слово я сам никогда не произносил, независимо от ситуации. Слово, которое я должен был сказать, извиниться перед Изабеллой за мою жестокость в годовщину смерти Элизабет. Я представлял, что жена смотрит за мной с небес, стыдится моего поведения, испытывает отвращение. Я никогда не прощу себя за совершенное, и я не ждал, что Изабелла сможет меня простить. Она не заслужила такого, это было нечестно. Я намеренно был жесток, причинил ей боль, боль простому, пойманному в ловушку ребенку, в ловушку жизни, из которой не вырваться. Умом я понимал, что это не ее вина, что она не могла что-то изменить, так же, как и мои сыновья, просто кости были уже брошены. Но я не всегда действую с умом, иногда туман застилает мой разум.
Если спросите мою сестру, скорее всего она скажет, что в глубине души я хороший человек. Порядочный человек, со страстным сердцем и способный сильно любить. Элизабет говорила то же самое. Она никогда не видела во мне зла, но теперь, когда она ушла, я не уверен, что зло не проросло во мне. У меня и раньше были срывы, но все – после ее гибели, когда в душе появилась черная дыра. Эта чернота поглотила меня, питала мой гнев, грусть и вину. Я жаждал крови, без разницы, сколько людей я убил, прежде чем моя тяга к мести исчерпала себя. Эта скромная темноволосая девочка, которая так нравится моему младшему сыну, стала случайностью в моей войне, моих поисках мести. Глядя на нее сейчас, я видел в ней расплату, мою последнюю возможность исправить все плохое, что я совершил за последнее время. Я не отрицаю, что чернота во мне часто поднимает свою уродливую голову и приходится бороться с искушением наброситься на Изабеллу, бороться с этим иррациональным гневом, который рождает во мне желание схватить ее и скрутить ей шею.
Меня разрывало надвое – разрывало между желанием помочь кому-то и уничтожить. Меня тошнит от этого – как порядочный мужчина может бороться с желанием причинить вред невинному ребенку?
Я постукивал большим пальцем по ноге, пытаясь держать себя в руках, пока Эдвард в нескольких шагах от меня стоял и буквально сверлил взглядом Изабеллу. Он задержался в стороне на секунду, а потом бросился к девочке, замирая рядом с ней. Он наклонился и сказал ей что-то на ухо, она кивнула в ответ. Я сжал зубы и напрягся, когда он показал головой в сторону леса, показывая ей следовать за ним.
– Расслабься, Карлайл, – нежно сказала Эсме, ощутив мое напряжение. Я громко вздохнул и попытался отвлечься, сделав несколько глубоких вдохов, но не помогало. Они зашли за линию деревьев, и Эдвард, подойдя к ней, взял за руку. Я не хотел на это смотреть, не хотел иметь с этим дело. Я прошел глубже в гостиную и сел на кресло, от злости спрятав лицо в ладонях.
А Эсме осталась около окна, наблюдая, как остальные дети доделывают снеговика, прежде чем обернулась и подошла ко мне. Она села напротив, я ощущал как ее взгляд изучает меня.
