Я открыл заднюю дверь дома и отступил, чтобы Изабелла смогла войти. Её щеки залились румянцем, носик был ярко красным. Она шмыгала им, её одежда промокла от барахтания в снегу и она, конечно же, чертовски замерзла. Она задрожала, как только вошла в дом, её тело пыталось снова приспособиться к теплу. Она посмотрела на меня и слегла улыбнулась, после чего пошла в направлении лестницы, я же захлопнул дверь. Мои братья и их подружки по-прежнему играли снаружи, но, черт возьми, для меня было слишком холодно. Мой член, мать его, замерз, а мои яйца, черт возьми, сплющились. Я люблю снег и всё такое, но только в ограниченном количестве.
Я шел в направлении лестницы, с меня капала грёбаная долбаная вода и растекалась по всему чертовому полу, но я ничего не мог с этим сделать, кроме как раздеться здесь и сейчас. И я, блядь, давно бы это сделал, так как не отличался особой стеснительностью, но я не был до конца уверен, что Эсме бы одобрила то, что я разгуливаю по дому с болтающимся членом, раскачаивающимися во все стороны яйцами и так далее.
Изабелла подошла к первой ступеньке и уже собралась подняться по лестнице, когда Эсме вышла из кухни. Она с улыбкой взглянула на меня, прежде чем переключить свое внимание на Изабеллу. – Изабелла, дорогая, Карлайл хочет видеть тебя в своем кабинете, как только ты сможешь. – Изабелла напряглась, замерев на месте. Она повернула голову, чтобы взглянуть на Эсме, и улыбнулась, но было видно, что улыбка эта вынужденная. Я разглядел в её глазах намек на тревогу.
– Да, мэм, – тихо сказала она. – Спасибо. – Она кратко взглянула на меня с толикой паники во взгляде, прежде чем развернулась и начала подниматься по лестнице. Я повернулся к Эсме, вопросительно изогнув бровь.
– Эй, он же не собирается испортить ей чертово Рождество, не так ли? – спросил я. Эсме улыбнулась и покачала головой.
– Нет, я уверена, что он улучшит его в миллион раз, детка, – сказала она. Я немного прищурил глаза.
– Как? – спросил я.
– Почему ты не подождешь и не спросишь у неё? Я уверена, что она расскажет тебе, – заявила она мне и многозначительно улыбнулась. Я закатил глаза, но всё же немного улыбнулся, так как было дьявольски хорошо чувствовать, что Эсме все знает.
– Да, она мне расскажет, – сказал я, покачав головой. – Она не скрывает от меня это дерьмо.
Глаза Эсме несколько расширились, и она скептически посмотрела на меня. – Не скрывает? – спросила она. Я отрицательно покачал головой, и она кивнула. – Значит, она рассказывала тебе о своей жизни в Финиксе?
Я пожал плечами. – Ну, говорила. Я подразумеваю, что это точно не самая любимая ее тема, учитывая всё то дерьмо, что творила с ней твоя сумасшедшая грёбаная невестка. Я, черт возьми, зол на твоего мужа из-за всей этой хрени, между прочим. Передай ему, что за это я собираюсь когда-нибудь напинать его грёбаную задницу. Он должен был удушить её сраной подушкой или чем-нибудь другим, когда они еще были детьми.
Эсме расхохоталась: – Ты же знаешь, что не можешь винить Алека за то, что делала его сестра. И мне хотелось бы увидеть твои попытки избить моего мужа, – сказала она, подталкивая меня локтем. – Он вырубит тебя куда быстрее.
Я усмехнулся: – Да ладно, я с легостью сделаю его, если только он будет вести грёбаную борьбу честно. Но, зная его, не удивлюсь, если он будет просто стоять, пока я напихаю ему несколько раз, а потом достанет грёбаный пистолет и пульнет мне прямиком между глаз.
Она вздохнула и покачала головой. – Он так не поступит, – сказала она. Я закатил глаза.
– Stronzata (херня, бредятина), ты знаешь, что он, блядь, именно так бы и сделал. Дядя Алек
