кивнув.
– Да, полюбила бы, – сказал я. – Они похожи по духу.
Джаспер кивнул. – Ты действительно думаешь, отец может винить тебя за любовь к ней? Думаешь, отец может ненавидеть кого-то, кого полюбила бы мама?
Я смотрел на него пару секунд, неуверенный, как ответить. Я хотел сказать «нет», что он не может, отец боготворил маму и все с ней связанное. Но часть меня по-прежнему боялась, отец мог быть очень и очень жестоким.
– Как я говорил Изабелле, нет гарантий, только возможности. Nella vita – chi non risica – non rosica, – сказал он. Я кивнул, посмеиваясь. Конечно, только Джаспер, блядь, может повторять все эти мамины слова, наставляя меня так же, как и она когда-то.
– Спасибо, мужик, – сказал я. Он кивнул.
– В любое время. Если я буду тебе нужен, я подставлю плечо. Все мы. – Раздался звонок на занятия, и он вздохнул, глядя на меня.
– Думаю, надо возвращаться в этот гребаный класс, – пробормотал я, поднимаясь и пробегаясь рукой по волосам. Он улыбнулся и кивнул, вставая. Развернувшись, он пошел в другую сторону через кафетерий к своей аудитории, а я направился к ближайшему к столу выходу.
– Эдвард? – я обернулся и увидел, что Джаспер стоит в противоположной стороне помещения лицом ко мне.
– Да?
Он поколебался с минуту, очевидно взвешивая, говорить ли. – Помнишь, как недавно ты разозлил Розали, назвав ее сукой, а я заявил, что мама была бы разочарована, узнав об этом?
Я застыл, уставившись на него, слегка удивленный, что он напоминает мне об этом. Наконец, я кивнул: это дерьмо четко отпечаталось в памяти. – Да… я помню.
– Я просто хотел сказать, что если бы мама увидела тебя сейчас, она бы гордилась. Очень гордилась. – Он развернулся и, открыв дверь, исчез их поля зрения. Я стоял на том же месте, его слова сразили меня, я был неуверен, черт возьми, можно ли в них верить, но они заставили меня почувствовать себя лучше. Мама бы гордилась.
Я вздохнул и в очередной раз взъерошил волосы, чувствуя легко возбуждение от происходящего. Я развернулся и пошел к дверям, направляясь в свою аудиторию. Учитель нехорошо глянул на меня, раздраженный, что я зашел к нему в класс без разрешения, но, конечно, не сказал ни слова. Никто из них не мог.
Остаток дня в школе еле тянулся. Я не мог ни на чем сфокусироваться, кроме момента истины, который наступит с последним звонком, сообщая, что школа закончена. Я ощущал себя как смертник в камере, которому отсчитываются последние минуты, боящийся каждой истекающей секунды, но не оставляющий надежды, что будет помилование. Именно на это я надеялся. На чертово помилование, одобрение, но я знал, что шансы очень малы. Он знал о нас, у него был ее гребаный телефон. Он знал, что я ей звоню, и вот, сидя на последнем уроке, я понял, что он знает уже давно. Он, блядь, оплачивает телефонные счета, и, конечно, он будет ее проверять, особенно после той дуры Джанет с ее подозрительными звонками. Не знаю, почему до меня не дошло раньше, я чувствовал себя полным идиотом, и он знал, что я ей звоню с того самого первого раза. Он уже тогда знал.
У меня почти случился приступ жуткой паники, сердце бешено забилось, руки вспотели. Я думал, где может быть Изабелла, если она с ним в госпитале. Я не смог остановить этот поток мыслей, я думал, что он мог допросить ее, и она уже все рассказала. Я размышлял, она просто все признала и подтвердила, или пыталась найти какую-то лазейку. Я хотел знать, что нужно будет делать мне при разговоре с отцом, я, черт возьми, не хотел опровергнуть ее историю, это только навлечет на нее неприятности. Я надеялся, что она, мать вашу, не стала лгать, ложь только усугубит все дело.
Другая часть меня, пессимистичная, которая видела стакан наполовину пустым, переживала, что он уже успел причинить ей вред. Эта часть меня, которая мысленно представляла картины с ней, прикованной к кровати, просто сжигала мозг, я боялся, что она пострадает из-за меня. Я никогда не хотел причинить ей
