поработать над своим внешним видом, прежде чем попасть в реальную жизнь. Потому что это совсем другой мир, Эдвард. Ты любишь ее? Хорошо, любишь. Но не смей возражать мне и даже думать, что ты лучше меня понимаешь ситуацию. Я знаю, что делаю, и тебе это может не нравиться, ты можешь это не понимать, но именно это должно быть сделано. Для меня это не развлечение, сын, я не получаю никакого удовольствия. Но я это делаю, и этого должно быть достаточно, чтобы заработать твое чертово уважение.
Он обернулся ко мне и схватил за руку, напугав меня. Я напрягся, ожидая, что он, нахер, ударит меня или что-то еще, но вместо этого он расстегнул мои часы и снял их. Он бросил их на пол и повернул руку.
– Fiducia Nessuno, – колко сказал он, кивая в сторону моей татуировки на запястье, которая была под часами.
– Не верь никому. Это херня, Эдвард. Так ты не сможешь, нахер, жить, и не сможешь мне верить. Может, для тебя это сложно, но необходимо. Изабелла принадлежит мне, а не тебе, и если ты хочешь попытать с ней счастья, прекращай вести себя, как будто обладаешь властью или мудростью, потому что у тебя нет ни того, ни другого. Ты слаб и наивен, почти так же наивен, как она. Это трудно, но ты должен научиться не лезть не в свое дело и верить, что я делаю то, что необходимо. Я надеялся, что, черт побери, мне не придется говорить тебе это, но ты должен следить за собой и прекратить во мне сомневаться. Я скажу то, что тебе необходимо знать, не больше и не меньше, и я позволю то, что позволю. Люби ее, если хочешь, но решения оставь мне. Прими это, сын, или я потеряю тебя, как потерял твою мать.
Он резко отпустил мою руку и, открыв дверь, схватил сумку и выбрался наружу. Он швырнул мне ключи с такой силой, что они довольно больно ударили меня в грудь, и я съежился, когда он со всей силы хлопнул дверью, так, что окна завибрировали. Я сидел на месте, гребано ошеломленный и без понятия, какого хрена только что произошло. Никогда раньше я не слышал такой страстности в его голосе, он никогда не звучал так до усрачки уверенно. Он всегда был холоден и собран, что бы ни происходило.
Через минуту я выбрался из машины, закрыл дверь и включил сигнализацию, направляясь к дому. Я пошел прямо на третий этаж, проходя мимо отцовского кабинета на втором, думая, там ли он. После всех его слов о том, что я в нем сомневаюсь, и что я должен не лезть не в свое дело, я подумал, что он, наверное, знает, что я шарил в его офисе.
Я вошел в свою комнату, открывая дверь и застывая на месте. Уголок моих губ дрогнул, когда я увидел Изабеллу на моей кровати, она лежала на спине с раскинутыми в стороны ногами и руками, как офигенный рождественский ангел. Она спала, ее лицо было мирным.
Я тихо прикрыл дверь и снял пальто, подходя ближе и кладя кепку на стол. Я снял ботинки и отбросил их в сторону, аккуратно присаживаясь на краешке кровати, чтобы не побеспокоить ее. Кровать слегка прогнулась под моим весом, и она заворчала. Я широко улыбнулся, когда услышал «люблю, Эдвард», ее голос был хриплым после сна и звучал дьявольски сексуально. Я лег рядом, пододвигаясь к ней ближе, она зашевелилась. Ее ресницы затрепетали, она несколько раз моргнула, поворачивая ко мне голову. Она улыбнулась, и наши глаза встретились, ее лицо засветилось от радости.
– La mia bella ragazza, – нежно сказал я. – Спишь посреди дня?
Она сонно улыбнулась.
– Я все сделала. Все убрано и в порядке. Я даже помыла окна, – сказал она, пожимая плечами.
Я ухмыльнулся и кивнул.
– Ясно, – ответил я. – И «постель» для меня звучит охеренно хорошо сейчас.
Она с любопытством смотрела на меня какое-то время, ее брови вопросительно приподнялись.
– Плохой день? – спросила он.
Я вздохнул, покачивая головой и глядя на нее.
– Он был адски длинным и странным, но я бы не назвал его плохим. Каждый день, когда я с тобой в постели, tesoro, не может быть плохим, – мягко сказал я.
