что будет рядом, как только она мне понадобится, прежде чем уехать. Я пошла к входной двери, немного нервничая, потому что машина Эдварда стояла во дворе, значит, он был дома. Я открыла дверь и заглянула в фойе, застывая на месте, когда увидела Эдварда.
Он стоял неподвижно, немного взъерошенный, и выглядел так же красиво, как и всегда. Я посмотрела на него, не в силах разобраться, что он чувствует – выражение его лица было пустым. Невозможно было понять, о чем он думает, нравится ли ему мой внешний вид. Я нервничала – я впервые надела платье. Еще ни разу не было повода, и, к тому же, это платье казалось мне красивым, и Элис сказала, что я выгляжу эффектно, но для меня имело значение только мнение Эдварда. Это странно, но я хотела поразить его, вызвать в нем чувство гордости. Некоторые из его бывших девушек были яркими, и я всегда чувствовала себя блеклой по сравнению с ними. Даже, несмотря на его заверения, что я красива. Я не хотела разочаровать его, учитывая, что он был так мил и старался сделать все, чтобы я могла красиво одеться ко Дню Святого Валентина.
Я не могла понять, почему он просто стоит там и смотрит на меня, его пронизывающий взгляд нервировал все сильнее с каждой секундой. Но, наконец, он улыбнулся своей очаровательной кривоватой улыбкой, мои губы непроизвольно дрогнули. Я зашла в фойе, довольная, что ему понравилось. Он подошел ко мне и зашептал слова на итальянском, мое сердце бешено забилось. Он протянул мне красную розу, которую до этого держал в руке. Я осторожно взяла ее, пораженная, – никто и никогда раньше не дарил мне цветы. Такой простой жест, но он так много для меня означает.
Он пожелал мне счастливого Дня Святого Валентина и сказал, что у нас есть планы на ночь, меня это удивило, ведь я считала, что платье и сам праздник уже были моим сюрпризом. После нескольких поцелуев, мы, наконец, вышли и поехали по дороге, ведущей к Порт-Анджелесу. Он остановился у здания, которое, по его словам, было галереей искусства. Меня удивило, что Эдвард захотел пойти в подобное место, но еще больше меня удивило, когда он сказал, что посещение этой галереи бесплатно для всех. Не то чтобы меня удивил интерес Эдварда в этой области, просто я подумала, вдруг он пришел сюда, потому что посчитал это интересным для меня. Что он просто делает это для меня. Без сомнения, это удивительно, и я ценила каждую секунду, расслабленная атмосфера уничтожила мою нервозность.
Он упомянул, что я могу пойти в школу, что шокировало меня, ведь я никогда не считала это возможным. Затем он заговорил о величии искусства, о том, что когда-нибудь мои работы будут выставлены в галерее. Это удивило меня – разве я могу быть настолько талантливой?
После галереи он поехал через весь город к большому белому строению посреди луга, совершенно изолированному от остальных зданий. Он сказал, что арендовал для нас все это место на ночь, его поступок меня поразил. Не могу даже представить, сколько это стоило, но я решила не спрашивать, после того, как он неуютно чувствовал себя из-за вопроса о деньгах в галерее.
Эдвард запланировал пикник на природе, и мы расположились посреди луга. Мы ели и играли, просто проводя время вместе. Мы говорили обо всем, о чем только можно, рассказывали о своих родителях и о том, что пережили. Приятно, что наше совместное времяпрепровождение было таким естественным. Удивительно, но я чувствовала себя нормальной, почти обычной девушкой. Эдвард сделал это для меня, он дал мне это. Он позволил мне забыть о внешнем мире, обо всех сложностях, обо всем, что старалось разлучить нас в прошлом, да и до сих пор может. Он верил в меня и совершенно ясно давал понять, что желает положить все силы на борьбу за наше счастье. Это значило для меня больше, чем он мог себе представить.
Эдвард был первым человеком, который по-настоящему боролся за меня, как за личность. Были люди, которые считали меня своей собственностью, как доктор Каллен, но по-настоящему никто и никогда не боролся за меня из-за того, кем я была. Личностью, а не просто человеком. В глазах других разница невелика, но для меня она существенна. У моей матери никогда не было возможности сражаться за меня. Она надеялась и мечтала, желала и молилась, но бороться не могла. Она была так же беззащитна, как и я.
Но Эдвард не был беспомощным и был готов драться. Там, лежа рядом с ним на одеяле, глядя на звезды, я ощущала, как он предан нашей любви. Я знала, что он, как и я, не в своей стихии, но он
