Я, б…ь, любил ее.
– Я люблю тебя, – прошептал я надломленным голосом, и слезы потекли из глаз.
Я крепко прижал ее к себе. Мне нужно было знать, что все это дерьмо наладится, мне было нужно утешение.
– Я тоже люблю тебя, Эдвард, – пробормотала она.
Эти слова проникли в меня, и я перестал дышать. Она начала нежно поглаживать мои руки от предплечья до ладоней, которые были обернуты вокруг нее, ее пальцы дрожали на моей коже. Я видел, что она была испугана и растеряна, и хотел что-нибудь сказать или сделать, чтобы успокоить ее, но у меня не было ответов. Кроме самого себя мне нечего было предложить в тот момент. Никаких объяснений, никаких заверений, ничего, кроме моего присутствия. Несмотря ни на что, я не отказался от нее. Я был предан ей до последнего вздоха.
Я обнимал ее долго-долго, беззвучно плача. Мне казалось, что вот сейчас она заговорит о том, из- за чего я так огорчен, но она не предприняла попытки вырваться из моих объятий, чтобы приставать с расспросами. Она лежала и просто позволила мне обнимать ее, ничего не говоря и не давя на меня с требованиями ответов, просто принимая меня таким, какой я есть. В этом была вся Изабелла, она никогда, черт возьми, не пыталась меня изменить. Она понимала меня, и принимала, и в этот момент я, б…ь, любил ее даже еще сильнее. Казалось, что она всегда точно знает, что мне нужно и как лучше вести себя со мной, а сейчас я нуждался в тишине. Мне нужно было время.
Постепенно она уснула, ее руки перестали двигаться, и она прижалась ко мне. В конце концов, я тоже задремал прерывающимся, беспокойным сном – мне снились кошмары. Изабелла жалась ко мне всю ночь, крепко обнимая, а я снова и снова переживал ту проклятую ночь много лет назад. И сейчас было больнее, чем когда-либо прежде, видеть страх и понимание в глазах матери, когда они приставили пистолет к ее голове, и знать, что это из-за Изабеллы. Но на этот раз, прежде чем они нажали на курок, прежде чем прозвучал выстрел, который разрушил мою душу, сон изменился. Туман рассеялся, стало светло, так ярко, что я едва мог что-либо различить. Это было похоже на яркий свет солнца, ослепляющий меня. Я услышал смех, который очень меня поразил, потому что я сразу же узнал мелодичный смех, который принадлежал матери. Это был звук, по которому я безумно скучал, звук, который я жаждал услышать еще хотя бы раз.
ДН. Глава 50. Часть 5:
– Хочешь поцелуй? – раздался вдруг мой юный беззаботной голос, и прервал ее смех.
Это точно был я, но еще до того, как жизнь разорвала меня на части. Пока еще целый.
– Поцелуй? – раздался другой голос, растерянный, который, безусловно, не принадлежал моей матери, этот звук тоже был детский и беззаботный.
Он был мне знаком, и я щурился от яркого света, пытаясь разглядеть лицо.
– Да, поцелуй, – сказал я с легким раздражением от того, что она не понимает, что я имею в виду.
– Ну, ладно, – ответил голосок девочки.
Почти сразу на меня напали, повалили куда-то, и что-то мокрое прижалось к моему рту.
– А-а-а! – закричал я.
Отвернул голову и застонал от раздражения, когда, обернувшись, наткнулся взглядом на коротенькие каштановые волосы ребенка, так как картинка в моем воображении прояснилась.
– Зачем ты это сделала?
Я услышал смех матери, а девочка в замешательстве смотрела на меня. Она была грязной, а волосы cпутанными, и из-за грязи лица было не разобрать. Одета она была в рванье и была босиком. Ее ноги были в ужасном состоянии, все пальцы изрезаны и покрыты коростами и засохшей кровью из-за того, что она бегала без обуви. Почему эта глупая девочка просто не наденет обувь? Разве ей не больно? У нее шла кровь!
– Ты спросил, не хочу ли я поцеловать тебя, – сказала она, пристально глядя на меня.
Я нахмурился, не видя смысла в ее словах. Она была странная, и я совсем ее не понимал. Что с ней
