для них.
Потому что за этими глубокими и опасными глазами, за этой жесткой оболочкой, скрывался настоящий человек, с сердцем. Человек, который знал меня с детства. Человек, который был приглашен в мою семью с распростертыми объятиями. Человек, который любил мою сестру со всей силой, на которую был способен, и именно поэтому он мог понять мою любовь к моей жене; и это был человек, к которому я обращался. Я спрашивал его, что мне делать, не как мафиози. Я знал, что приказала бы мне мафия. Я спрашивал его, как члена своей семьи.
Потому что эти глаза принадлежали моему зятю Алеку, и я очень надеялся, что он сможет понять мое положение. Что он будет слушать меня, как муж моей сестры, а не как a caporegime in la cosa nostra.
Сегодня было восемнадцатое июня, и первой моей мыслью было, когда я проснулся, что настал, наконец-то, Судный день. День, когда я сыграю в игру с жизнью, когда выложу все свои карты на стол. И я надеялся, что, когда я так сделаю, будет тот, кто сможет выиграть, и я не погибну.
С другой стороны, ничто уже не станет прежним после сегодняшнего дня. И это факт. Это пугает, но это необходимо, и во многом события будущего зависели от человека, сидящего напротив меня. Зависело от того, захочет ли он играть в игру.
Завтра, девятнадцатого июня, двое моих сыновей выпускаются из старшей школы. Я гордился обоими и знал, что, будь Элизабет тут, она была бы так же горда их достижениями. У них обоих были замечательные девушки, и они были влюблены, оба осенью поедут в колледж и готовы начать взрослую жизнь. Они были хорошими детьми, и никогда по-настоящему не попадали в неприятности, не считая подростковых проделок. Эмметт будет изучать программирование в Нотр-Даме, отчего, я знал, Элизабет сошла бы с ума от радости.
Джаспер останется ближе к дому из-за Элис. Я знал, что он мог пойти в куда лучшее место, чем Университет Вашингтона в Сиэттле, но также понимал его причины остаться. И от них его мать была бы не в меньшем восторге. Она увидела бы в этом жертву настоящей любви. Она бы, действительно, гордилась им за его самоотдачу и зрелость при принятии такого решения.
Было тяжело признавать это, но, несмотря на все мои поступки, эти двое мальчиков – мое самое большое достижение в жизни. Я столько сделал херни за эти годы, и единственно то, что мои старшие сыновья остались нетронутыми, что они смогли выбрать своей собственный путь, казалось мне правильным. Они были тем, что я не смог разрушить; жизни, которые я не испортил. И какая разница, что случится. Эти двое будут в порядке. И именно это позволяет чувствовать, что моя жизнь не так уж и ужасна, что я оказался не таким уж плохим отцом. И, возможно, я не был бы самым большим разочарованием в жизни для моей покойной жены.
Но моя радость и гордость завтрашним событием меркла перед тем, что надвигалось. Событие, которого я боялся больше всего; событие, которое наконец-то заставило меня прекратить молчание и начать действовать. Больше не будет времени, чтобы решать; время истекло и мои надежды, что вещи решатся сами собой, не оправдались. Я должен разобраться со всем прежде, чем оно усугубится, потому что через два дня, я знал, так может случиться.
Потому что через два коротких дня, двадцатого июня, Эдварду, наконец-то, исполняется восемнадцать лет.
Я не до конца был уверен, о чем он думает, где его мысли, каковы планы на будущее, но так надеялся, что слова, произнесенные мной в офисе недели назад, сбудутся. Надеялся, что у него нет намерения следовать по моим стопам, что он не собирается поехать в Чикаго и обречь себя на такую жизнь. Но я также знал, что вещи меняются в мгновение ока, и хорошо знал, что Аро жаждет заграбастать его. Он хотел, чтобы последний principe della mafia последовал по его пути, марионетка, которого он купит и превратит в холодного расчетливого солдата. И это меня пугало. Пугало как отца, и я знал, что, будь Элизабет жива, ее бы это убило.
Я также знал, что Аро умеет убеждать и не стесняется манипулировать людьми, и боялся, что он начнет тянуть руки к моему сыну. Боялся, что он вовлечет Эдварда в свою жизнь, и именно поэтому мне
