Роберт Ле Бранч
Эдвард Каллен
В тот момент, когда ее рука соприкоснулась с моим лицом, гребаный шок отбросил в тень каждую унцию моего гнева. Щеку пронзила острая боль, и моя голова дернулась в сторону, я быстро поднял руку к источнику неприятных ощущений. Нет, боль не была напряженной, у меня, на хер, были удары похуже. Джейкобу удалось несколько раз сильно заехать мне, когда он валялся на земле, но сам факт, что она ударила, потряс меня.
Моя девочка… la mia bella ragazza… на хер, ударила меня.
Я лишился дара речи и не сводил с нее глаз, не в силах вспомнить, какого черта мы спорим. Я даже, б…ь, не мог вспомнить, как дошел до той точки, что начал кричать на нее посреди сраного футбольного поля, как довел ее до того, что она дала мне пощечину. Изабелла Свон, девочка, которую я любил больше жизни, и которая ненавидела физическое насилие, потому что всю жизнь сталкивалась с ним, так остро отреагировала на мои слова, что ударила меня.
Мы в глубокой заднице.
Я давно ощущал приближение этого, и делал все, чтобы исправить это дерьмо с Изабеллой. Я убедился, что Элис не сделает из ее дня рождения гребаное представление – что было нелегкой задачей – и вложил немало сил в ее подарок. Я мог, б…ь, просто пойти и купить ей дурацкую цепочку или другое конченое украшение, но я так не сделал, ведь знал, что это дерьмо не имеет для Изабеллы значения. Я дал ей бумаги, которые, по существу освобождали ее, и даже сделал предложение. Я, Эдвард гребаный Каллен, сделал предложение. Она должна, черт побери, быть счастлива, и я думал, что будет, но эта хрень не сделала абсолютно ничего, чтобы уберечь ее от еще большей отстраненности.
Я, б…ь, терял ее, я знал это, и мне это не нравилось. Меня чертовски пугало это дерьмо, ведь я не знал, как, на хер, его остановить. Каждый день она все больше отдалялась, уходила в себя, несмотря на все мои попытки раскрыть ее. Она лгала мне в лицо, слова слетали с ее губ даже без обдумывания. Теперь я едва узнавал ее, и даже, когда она была рядом, ее как будто не было в проклятой комнате… она просто, б…ь, уходила.
Я сдерживал гнев, сколько мог, зная, что срыв нам не поможет. Она была такой хрупкой, и разваливалась на части у меня на глазах, а я, гребаный мудак, сделал последний шаг, чтобы полностью разрушить ее. Я не планировал это дерьмо, ведь несмотря ни на что, я все еще любил ее. Я любил ее больше жизни, больше денег и долбаной власти, и уважал то, что держал в руках. Кроме нее ничто не имело значения, и я отчаянно за это цеплялся. Это пугало, это не то, кем я был. Я был сильным и чертовски независимым, и мне никто не был нужен, чтобы выжить.
Но я стал зависимым и нуждался в ней.
Я так изменился, черт возьми, ради нее, и я не узнавал Изабеллу, как и самого себя. Я стал охеренно ранимым и под давлением обстоятельств давал трещину. Так же, как и она. Наши жизни соединились до такой степени, что ее счастье стало моим счастьем, а она, на хер, не была счастлива. Это ясно, как белый день, а значит, я был, б…ь, несчастен. Мне требовались все силы, чтобы сдержать темперамент, гнев постоянно вспыхивал, меня начало чертовски все раздражать.
Меня мучило ощущение, что рядом с ней я иду по острию ножа и слепо пробираюсь через шторм. Сейчас я был на пределе, и все было еще хуже, чем год назад, когда отец только привез ее к нам. И это, б…ь, добром не кончится. Она была моей чертовой девушкой, моей гребаной невестой, если хотите, а напряжение в воздухе между нами стало почти невыносимым. Я не мог понять, что, б…ь, было с ней не так, и как вернуть ее к жизни, так сказать; и это становилось началом конца. Каждый день я все больше
