бежать к нему, пусть. Она все, б…ь, получит, – сказал я.
– Эдвард, ты знаешь, что она любит тебя, – сказала Элис.
– А она, б…ь, ведет себя абсолютно иначе, – сказал я, ощущая, как глаза наполняются слезами, а боль в груди усиливается.
Я был совершенно опустошен и выбит из колеи, но боролся, потому что последняя гребаная вещь, которую я желал – это, на хер, плакать, как маленькая сучка.
– Знаешь, именно поэтому я никогда не хотел, б…ь, влюбляться, поэтому отрицал это дерьмо. Оно того не стоит, черт его возьми.
– Ты так не думаешь, – тихо сказала Элис.
– Не смей, б…ь, говорить мне, что я думаю, – выплюнул я. – Мне было лучше тогда, чем сейчас. Мне было лучше, когда я мог на все забить.
Я стремительно воспламенялся. Элис попыталась мне сказать, что я неправ, но я захлопнул телефон, потому что не хотел слышать это дерьмо. Она, б…ь, не знает, какую хрень говорит. Она не знает, что я чувствую. Она не ощущает этот чертов гнев, который угрожает взять надо мной верх, и она не знает, какая боль мучает все мое тело. Я чувствовал себя использованным и преданным. Изабелла, казалось, на хер, любила меня, а теперь она просто отвернулась от меня, как все остальные в моей жизни. Все, б…ь, бросали меня, никто не утруждал себя понять меня. И ее отказ говорить со мной, и чертов побег в Ла Пуш, где ее ждал этот мудак, только все прояснили – она такая же, как остальные. И мне забить на нее, если она может так унизить меня и наплевать на боль, которую мне причиняет.
Я, б…ь, любил ее. Я отдал ей себя, я перевернул всю свою жизнь и отдал бы все ради нее, а она так, черт возьми, отплатила мне. Руки тряслись, я ощущал опустошение и гнев. Я сжал телефон, а потом замахнулся и кинул его в свою гребаную машину, бранясь во весь голос, чтобы прогнать ком в горле. Зрение затуманилось, руки сжались в кулаки, и мне нужно было, на хер, облегчить это чертово напряжение прежде, чем боль станет слишком сильной. Я не мог, б…ь, позволить себе плакать… Я не мог сломаться.
Я замахнулся и врезал кулаком в лобовое стекло, от силы удара на пассажирское сидение полетели осколки. Меня накрыло отчаяние, и я снова повторил это, стекло потрескалось. Я делал это снова и снова, разбивая костяшки пальцев. Боль пронзила кисть, когда туда вонзились осколки стекла. Я резко отдернул руку и схватился за нее, испугавшись, что снова, б…ь, сломал ее, что еще сильнее меня разозлило. Зажав запястье, я закричал и ударил ногой пассажирскую дверь. Металл прогнулся, и я застонал, тут же пожалев о сделанном, когда увидел вмятину.
Рука, тронувшая меня за плечо, застала меня врасплох. Я резко сбросил ее и развернулся, злобно прищурившись. Глаза Деметрия расширились, и он обезоруживающе поднял руки, отступая назад.
– Расслабься, мужик, – сказал он, глядя мимо меня на поврежденную машину с озадаченным выражением на лице. – Ты в порядке?
Я горько засмеялся и отвернулся, скривившись, пока разминал руку. Из порезов сочилась кровь, костяшки пальцев были разбиты и ныли.
– Я выгляжу, как будто все в порядке? – раздраженно спросил я.
– Нет. И твоя машина тоже, – заметил он.
Я издал стон и уставился на ущерб. Он снова взял меня за плечо, но я уже его не оттолкнул.
– Давай, тебе нужно выпить. Или покурить. Или, черт, может, тебе просто нужна хорошая киска.
Я закатил глаза и оглянулся, разыскивая на земле телефон. Я открыл его и застонал, увидев трещину на экране. Я вытянул батарею и снова вставил ее, надеясь, что он перезагрузится, но в глубине души знал, что эта хрень сломалась.
– Какая разница, – раздраженно пробормотал я, направляясь к дому и засовывая трубку в карман.
Бен и Анжела настороженно смотрели на меня, когда я проходил мимо. Я застыл у входной двери и повернулся к Бену, повинуясь секундному капризу.
– У тебя что-нибудь с собой есть?
