ни меха.
Я уложила малыша рядом с Левезой, и ее лицо просияло любовью.
— Как он прекрасен!
Грэма мотнула головой в сторону перегородки. Мы вышли наружу.
— Я слыхала о таких детях. Иногда это случается. Наследственности сходятся, как при тасовке карточной колоды. Он не научится говорить до двух лет. А ходить будет не раньше трех-четырех!
Четырех?!
Я вспомнила о наших постоянных кочевках.
Грэма пожала плечами.
— Они живут довольно долго, если благополучно минуют пору детства. Лет до пятидесяти.
Я уже хотела спросить, почему до сих пор не видела ни одного такого, но вдруг сообразила, в чем дело. Они не задерживаются в нашем мире, эти нежные ангелоподобные существа.
Потому что непременно попадаются кому-то в зубы.
Моя маленькая Чува родилась два месяца спустя. Какая мерзость эти роды! Я думала, что вынесу все, а вместо этого билась, брыкалась и ржала, словно жеребец, возжелавший кобылу. И обещала себе: больше никогда не пойду на такое.
— Ну же, малышка, давай, дорогая, — уговаривала Левеза, подталкивая меня носом, словно загоняя отбившуюся от табуна кобылку. — Все скоро закончится. Только тужься посильнее.
К тому времени Грэма стала нам другом: по-моему, она оценила благоразумие и рассудительность Левезы.
— Слушай, что она говорит, — велела Грэма.
И наконец вытащила моего первенца: рыжевато-коричневую, тощую, длинноногую и неуклюжую дочь. Левеза подхватила новорожденную, вылизала досуха, вдохнула в ноздри воздух и поднесла к моему лицу.
— Это твоя прелестная мама.
Чува с осмысленной любовью взглянула на меня и улыбнулась.
Грэма тихо заржала, что дало толчок всеобщим поздравлениям с днем рождения. Кое-кто из подружек подошел ближе, чтобы рассмотреть мое чудесное дитя, и просунул головы в раздвинутые занавески. Все хором фыркали, мотали гривами и покусывали шейку Чувы.
— Давай, малышка. Поднимайся! — уговаривали они. Именно это соседки и хотели наблюдать собственными глазами.
Левеза осторожно поставила Чуву на хрупкие, неуклюжие, трогательные ножки и повела ко мне. Мой ребенок пошатнулся и рухнул, как груда хвороста, в теплое убежище моего живота.
Левеза положила Кауэя перед носом Чувы.
— А это твой маленький названый братец Кауэй.
— Кауэй, — повторила Чува.
Теперь в нашей семье стало четверо.
Целый год мы никуда не кочевали. Жеребята, покачиваясь и спотыкаясь, бродили по траве, где им не грозили клыки хищников. Старики нежились под солнышком и сплетничали. Наступило лето с дождями и грозами. Потом дни стали короче и холоднее.
Вода в колодцах помутнела: пришлось ее фильтровать. Трава засохла и стала жесткой. Земля почти не хранила влаги. Скоро нашим детям должен был исполниться год. Они росли и крепли.
За исключением ребенка Левезы. Все эти месяцы Кауэй лежал неподвижно и только иногда поводил глазами. Но Левеза, как это ни странно звучит, любила его, словно тот был крепок и здоров.
— Ты чудо, — твердила она Кауэю. Люди звали его Тупицей. Но Левеза смотрела на него, сияя любовью, и бормотала всякие глупости. И в глазах ее плескалось изумление.
— А вдруг он знает все, что знали Предки? Мы слышали о колесах, зубчатых передачах, моторах и электрических схемах. Что если Кауэй родился со знаниями об электричестве? О медицине и машинах? Подумать только, что он может нам поведать!
Она рассказывала истории вроде этой.
Предки так любили животных, что когда наш мир погибал, они приняли их в себя. Сделали специально для них лишние семена и прятали внутри своих. Для тех животных, которых любили больше всего. Но тут пришла болезнь, и единственным способом избежать ее было позволить семенам расти. Из этих семян и произошли мы. А болезнь победила людей, и они исчезли.
Закончив рассказ, Левеза нежно погладила свой маленький несовершенный комочек, удивительно походивший на Предков. Многие из нас оставили бы такое бремя на равнине, в жертву Котам, или Собакам, или питающимся падалью Урубу. Но не Левеза. Она могла вынести любые испытания.
