— Э, Джоэль, кто знает, что сулит нам будущее?
— Вы хотите провести это время во сне?
— Нет.
Сидящая за столом женщина в форме посмотрела на экран и перевела на меня бесстрастный взгляд. Она могла быть реальной и находиться далеко отсюда, — или сидеть здесь, но в виде электронной копии. Этого я не знала.
— Ну, тогда вам прямиком на ориентацию.
Я пошла. В коридорах космической станции «Пояс Койпера» (обычно ее называли «Сковородная Ручка») энергии хватало, так что с поддержанием искусственной гравитации проблем не было. Станция никуда не летела; она просто двигалась вокруг Солнца, вращаясь вокруг своей оси, по максимально безопасной от столкновений орбите радиусом шесть миллиардов километров: космический остров-тюрьма без коренного населения. Отсюда мне предстоял полет в виде вереницы символов двоичного кода, ноликов и единиц, в место моего окончательного изгнания из Соединенных Штатов Земли. В пределах СШЗ, включающих в себя также околоземные жилые станции и колонии на планетах, создание цифровых копий человеческих существ незаконно. Защищенный от копирования судовой груз, состоящий из более чем сотни осужденных преступников, был доставлен сюда, на границу Солнечной системы, где с каждого из нас будет снята копия. Даже с учетом невероятной мощности компьютеров оцифровка займет все же некоторое время.
Значит, отсрочка приговора. Приостановка исполнения.
Моя каюта (то есть камера) была узкой, как пенал. Я улеглась на койку и осмотрелась. Стены, пол, различные приспособления — все было изготовлено из фиброкерамики одинакового грязно-серо-зеленого цвета. «Матрац» на ощупь был твердым, как железо, тем не менее он легко уступил моему весу и принял форму тела. Выступающий по периметру койки ободок делал ее похожей на стол патологоанатома — окровавленные внутренности смотрелись бы тут вполне уместно. В изголовье койки располагалась панель управления, прямо как в отеле, что позволяло следить за состоянием вакуумного туалета, ионного душа, температурой воздуха, давлением, — данные отражались на экране монитора.
На языке у меня вертелось множество вопросов, но ответов на них не предвиделось. Сильно нервировало то обстоятельство, что несколько недель мной занимались исключительно автоматы (имевшие зачастую человеческое обличье); никакие контакты с другими заключенными не допускались. Когда я в последний раз разговаривала с человеком? Должно быть, еще на Земле, во время процедуры выдачи вещей, которые нужно взять с собой. Вам сообщают ограничения по весу (на самом деле, по объему данных для кодировки) и время вашей «дупликации». Как в старом сериале «Анатомия страсти». Действительно хороший набор ножей, добротные ботинки, походная аптечка, семена овощей и цветов. Фортепианные сонаты Бетховена в исполнении Альфреда Бренделя, еще моцартовские сонаты. Каптерщик сказал, что аптечку взять не получится. Он велел мне выбрать цифровой носитель, на котором будет записан мой скудный набор развлечений, и точно указать тип «вечного» источника питания. Зачем-то дал пощупать ножи, ботинки, миниатюрный плеер, даже семена. К чему эта суета?
Рундук под койкой был пуст.
—
Сам перенос произойдет практически мгновенно. Я не представляла, какое время займет процесс кодирования. Час? неделю? месяц? Я подумала о тех, кто грезил сейчас в капсулах сновидений. Некоторые из них удовлетворяли аппетиты сообразно своим запросам — скромным или, наоборот, чудовищным. Другие старались добиться в своих снах ужасной мести тем, кто привел их к такому концу — отцам, матерям, любовникам, властям, ОБЩЕСТВУ. Наверняка были и те, кто пытался искупить свои преступления виртуальными мучениями. Среди заключенных встречаются все эти типажи. Ничего из этого мне не подходило. Хотите умереть — имейте мужество застрелиться, не дожидаясь подобного финала. Не хотите — живите до последнего вздоха и встаньте перед расстрельной командой без повязки на глазах.
Перед глазами проходили сцены последнего суда. Вот я, потерпевшая поражение, но так и не склонившая головы, пытаюсь еще что-то доказывать, окончательно лишаясь расположения присяжных. Вот мой экс-супруг во время нашей последней встречи в маленькой пустой комнатке, бросивший на произвол судьбы свою провинившуюся «домашнюю утварь», жестикулирует, видимо, сам этого не замечая. Его ужаснуло это свидание в камере смертников. Меня — нет. Я давно разочаровалась в Дирке. Верил ли он в меня хоть когда-нибудь? Или просто притерпелся к моему непреходящему отчаянию за те годы, что мы были лучшими друзьями и любили друг друга, как он говорит сейчас? И неужели он действительно вот так заламывал руки и поднимал их вверх, как
