— Думаю, их поймали и они уже в тюрьме.
— Ты не помнишь, что с тобой было не так, по их мнению? Вот ты сказала «в последней стадии». Кто тебе это говорил? Что навело тебя на эту мысль?
Она вытерла слезы. Я видела, что она борется с собой, признаки были те же, что и в последнюю нашу встречу в этой каюте, когда она пыталась заговорить. В этот раз у нее не получилось. Если она когда и знала, что с ней не так, то сейчас уже забыла…
— Не помню. Мне кажется, родители ничего на этот счет не говорили. Может, слышала что-то в больнице, может, по телевизору. — Она прижала ко рту кулачок, так что побелели костяшки пальцев. — Я не знаю, но я боюсь.
Торчащий гвоздь должен быть забит по шляпку. Правительство Соединенных Штатов Земли видело в некоторых носителях отклонений от генетической нормы врагов государства. Однако отнюдь не каждый ген из перечня запрещенных создавал угрозу для жизни.
— Тебе не нужно бояться, Хильда. На эту станцию посылают далеко не всех. Они отбирают осужденных в возрасте от восемнадцати до сорока, с нормальной репродуктивностью. Если бы у тебя было генетическое заболевание, причем в последней стадии, ты была бы стерилизована, как только попала к ним в лапы, соответственно, здесь бы тебя не было.
У этой прелестной девушки была какая-то разновидность рака, в стадии рецессии, который они пытались вылечить. Или любое другое заболевание, которое не проявится лет до пятидесяти, до окончания детородного периода. Ее забраковали, как тухлое мясо на рынке.
Я надеялась, что сумела ее подбодрить. Меня одолевало желание, и я боролась со своим голосом. Боюсь, поэтому он звучал холодно и официально…
— Но если от нас требуется плодовитость, как тогда быть с Систой?
Я покачала головой.
— Она не делала операцию по перемене пола, просто не могла ее себе позволить. Там только косметическая коррекция. Система станции классифицирует ее как полноценного мужчину.
Мне хотелось сжать ее в объятиях, но я не осмеливалась даже дотронуться. Я презирала себя за бешеный стук крови в висках, за постыдный приток тепла в промежности. К счастью, Хильда была слишком поглощена своими признаниями, чтобы заметить мое состояние. Она все еще была убеждена, что является своего рода парией. Бедный ребенок, как она не понимает, что мы все здесь парии?
— У т-тебя в компьютере нет каких-нибудь данных из моего личного дела?
— Ни единой строчки.
Это была абсолютная правда. В моем распоряжении были графики профессиональных способностей и таблицы уровней подготовки десяти заключенных. Все данные у них были гораздо выше среднего; в их число входила и я. Хильда была одной из тех четырех обычных преступниц, молодых женщин, посаженных за ненасильственные преступления, которые попали в наш коллектив, казалось, совершенно случайно. Вся информация о них — имя и возраст.
— О. Прекрасно. А хочешь, покажу кое-что? — Она сделала глубокий вдох, как перед нырянием, спрыгнула с койки и открыла рундук.
Лучше я пойду…
Я не могла так сказать, это сразу меня выдавало. Надо готовить безопасный путь отступления. Что бы такое придумать понейтральнее? А Хильда уже забиралась обратно на койку (мне почему-то вспомнилась та первая «ночь» в моей каюте, когда я смотрела на такую же койку и представляла на ней кровь и внутренности). В руках у девушки была какая-то скользкая, переливающаяся красным масса.
Похоже, у меня начинались галлюцинации. Ее рундук должен быть
—
— Я обнаружила это у себя в рундуке. Там остались еще зеленая и голубая. — Хильда держала в руках ночную рубашку из ярко-алого атласа с кружевами по лифу и подолу. — Я знаю, что ее здесь быть не должно, можешь мне не объяснять, я имею представление о переносе Буонаротти. Пожалуйста, Руфь, помоги мне. Что происходит?
С нами всеми происходили странные случаи, но ничего более несообразного, да еще происходящего с двумя людьми одновременно, я не припоминала. До сих пор все было очень индивидуально. Я пощупала сорочку, ткань была скользкой и прохладной.
— Не знаю, — ответила я. — Происходят престранные вещи. Лучше не ломай себе голову.
— Родители часто покупали мне красивые ночные рубашки. Когда я была еще маленькой, я воображала себя сказочной принцессой и мечтала поехать на бал. — Она крепко прижимала к себе рубашку, будто это была ее любимая кукла, и не отрывала от меня взгляда. — Если бы кто-нибудь спросил меня, когда я была в отключке, что я больше всего хочу взять с собой, я могла бы ответить, как та маленькая девочка, — ночные рубашки. Но
— Это все тороид. Он пудрит нам мозги.
Мелькнула мысль, что ткань реальности становится все тоньше, процесс ориентации подходит к концу.
