заворачивалась в спираль. Центр спирали совпадал с центром площади. По ней можно было идти долго-долго, но в результате переместиться совсем чуть-чуть. Но как же красивы были цветущие светом пилигримовы яблони!
Эррен поднялась на цыпочки – она была совсем небольшого роста – и притянула одну из цветущих веток поближе.
– Смотри, – велела она племяннице.
То, что Карина принимала за цветок, оказалось комком пуха, легчайшим, полупрозрачным. В центре его полыхало рубиново- красное нечто. Словно сердце.
– В середине яблоко, – объяснила Эррен. – Пилигримовы яблони цветут дважды. Один раз весной, пока не завязывается плод. Их цветы немногим отличаются от других видов. Во второй раз деревья зацветают в конце лета, и это цветение длится очень долго. Видишь? Это не совсем цветок. – Карина кивнула. – Каждый год, как только яблоки созревают, этот пух срывается с ветки и улетает неведомо куда. Поэтому яблони и называются пилигримовы. Плоды созревают одновременно, и в первые дни года лучшие знаккеры вычисляют этот день и час. Пух светится в темноте, и когда эти хлопья улетают вверх и вдаль, к звездам… ничего прекраснее нет.
– Хочу увидеть…
– Обязательно увидишь. Каждый год в День пилигримовых яблок мы собираемся в городской ратуше. Танцуем и радуемся, забываем ссоры и ненависть. На один вечер прощаем друг другу все и надеемся, что примирение продлится и на следующий день… и дольше. Мы выходим на балконы и площади, чтобы пожелать цветам счастливого пути. Я покажусь тебе старой и сентиментальной, но, когда они поднимаются в небо, я каждый раз заново чувствую, что с сердцем происходит то же самое…
– Твое сердце взлетает к небу?
– Нет, балда. Во всяком случае, не целиком. Часть сердца всегда будет стремиться вперед и ввысь, неведомо куда. Но часть – как яблоко – желает остаться.
– Странная штука, это сердце…
«Не расслабляйся, Карина, – мысленно шепнула она себе, – здесь каждый только этого и ждет!»
– Угу… сколько тебе полных лет, племянница?
– Тринадцать. Но скоро четырнадцать. Надо календари сравнить, чтобы понять, насколько скоро.
– Значит, недалек тот день, когда ты поймешь, до чего же сердце, мрак побери, действительно странная штука.
– Ой-ой, ты покраснела? Эррен, серьезно? – Карина показала тетке язык. – Я сейчас угадаю. Тебе нравится повар, да? То есть Великий мастер?
Тетка рассмеялась.
– Знаешь, Карина, – сквозь смех произнесла она, – это я должна допытываться, похищено ли твое сердце. И если да, то кем.
– Ой, не знаю…
И Карина, обалдевая от собственной откровенности, выложила Эррен все, о чем совсем недавно размышляла. О том, как считала себя отсталой в развитии и совершенно отмороженной, потому что все эти девчачьи хихиканья и перешептывания о любовях- влюбленностях казались ей глупыми и даже тошнотворными. Но с тех пор как они с Митькой побывали в архиве и на обратном пути ей пришла в голову дурацкая мысль: «А не полезет ли Митька целоваться?» – у нее словно какой-то предохранитель в голове перегорел. Во всяком случае, за это время она успела пережить приступ печали от того, что Арно Резанов вряд ли запомнит ее имя. И еще эта странная – и страшная! – неловкость просто от присутствия рядом Диймара Шепота. От которого в мозгу словно колокольчик звенеть начинал. Только вызванивал он не лирическую мелодию, а сигнал «опасность!».
Эррен выслушала племянницу не перебивая.
– Я бы сказала, что это у нас семейное – разрываться между тем мужчиной, который красив, и тем, который умен. Только это неправда. Это у нас… общевидовое. Женское.
– Как так? – растерялась девочка. – А… как же «вместе и навсегда»?
Эррен задумалась, теребя ветку яблони.
– Знаешь, дорогая моя, – с расстановкой заговорила она наконец, – любовь, та, которая настоящая и, скорее всего, одна на всю жизнь… Это ведь не подарок к празднику, не приз за хорошее поведение… И уж точно не то, что человеку по праву положено. Это… сокровище. А сокровище надо найти, руки в кровь стереть, выкапывая. Было бы замечательно, если бы каждой девочке в определенный день представляли мальчика и говорили что-то вроде: «Мальчик, это девочка, девочка, это мальчик, вы теперь пара». Но так не бывает. Мы окружены людьми, и наши бестолковые сердца могут тянуться к одному… к другому… к третьему. Они, сердца, иногда болят и даже разбиваются. Но, если повезет, однажды каждое находит То Самое единственное сердце, с которым, прости за
