– Талиба, – улыбнулся он. – Да, очень даже ничего.
Инсил рассмеялся и, расставив руки позади, оперся ими о кровать.
– «Ничего»?! Закалве, она просто великолепна. Она тебе помогает умываться в постели?
– Нет. Я могу сам дойти до ванной.
– Хочешь, сломаю тебе обе ноги?
– Может, немного погодя, – рассмеялся он.
Инсил тоже хохотнул и посмотрел за окно, где бушевала метель.
– А что с памятью? Есть улучшение?
И военный пошевелил пальцем сложенную пополам простыню рядом со своей фуражкой.
– Нет. – Вообще-то, он считал, что есть, но не хотел никому говорить: боялся сглазить, что ли. – Я помню, что был в столовой, потом эта карточная игра… а потом…
Потом был белый стул рядом с его кроватью, а он наполнял свои легкие всем воздухом мира и выл, как ураган, до конца времен – или, по крайней мере, до того момента, когда пришла Талиба и стала утешать его. («Ливуета? – прошептал он. – Дар… Ливуета?») Он пожал плечами:
– …а потом я оказался здесь.
– А у меня есть новости, – сообщил Сааз, разглаживая складку на брюках. – Хорошие новости. Нам удалось наконец счистить кровь с пола ангара.
– Я надеюсь поквитаться с тем, кто это сделал.
– Ладно, но тогда уже мы не станем ничего счищать.
– Как там остальные?
Сааз вздохнул, покачал головой, разгладил волосы у себя на затылке.
– Все такие же отличные парни. – Он пожал плечами. – Остальные пилоты эскадрильи… просили передать, что желают тебе скорейшего выздоровления. Но в ту ночь ты страшно их разозлил.
Он печально посмотрел на больного.
– Чер, старина, – продолжил он, – никому не нравится воевать, но есть разные способы сказать об этом… Ты поступил неправильно. Я хочу сказать, мы все ценим сделанное тобой. Мы знаем, что, вообще-то, это не твоя война, но я думаю… Я думаю, что некоторые ребята… очень этим недовольны. Я слышу иногда, что они говорят. Ты тоже, наверное, слышал. По ночам их мучают кошмары. А по глазам иногда видно, что они, похоже, знают, как малы наши шансы и что до конца войны они не доживут. Они боятся. Они могут попытаться пустить пулю в голову и мне, если я скажу им об этом в лицо, но они боятся. Они хотят понять, как можно покончить с этим. Они храбрые ребята и беззаветно сражаются за свою родину, но они хотят выйти из игры. И всякий, кому известно, насколько малы наши шансы на победу, не станет их порицать. Любой почетный предлог. Они не собираются простреливать себе руку или отправляться на прогулку в легких ботинках в надежде отморозить ноги: слишком многие уже делали это до них. Но они хотят понять, как можно выйти из игры. Ты не обязан быть здесь, но ты все же здесь, ты решил драться, и многие из них злятся на тебя из-за этого. Из-за этого они чувствуют себя трусами, ведь на твоем месте они жили бы себе спокойно и убалтывали девушек: смотри, мол, с каким бесстрашным пилотом ты танцуешь.
– Мне жаль, что я их расстроил. – Он дотронулся до бинтов на своей голове. – Я и понятия не имел, что эти чувства в них настолько сильны.
– Да нет, не настолько. – Инсил нахмурился. – Вот это и странно.
Он поднялся и подошел к ближайшему окну, за которым крутила свои вихри метель.
– Черт побери, Чер, половина этих парней с радостью позвали бы тебя в ангар, чтобы выбить зуб-другой. Но стрелять из
– Может, я все это выдумал, Сааз.
Военный озабоченно оглянулся; лицо его чуть смягчилось при виде улыбки друга.
– Чер, если честно, мне и думать не хочется, что я могу ошибаться насчет них. Но тогда это сделал кто-то другой. Я не знаю кто. Военная полиция тоже не знает.
– Не думаю, что я им могу чем-то помочь, – сказал он.
Сааз вернулся обратно и опять сел на соседнюю кровать.
– Ты и вправду понятия не имеешь, с кем ты говорил после этого, куда пошел?
– Ни малейшего.
– Ты мне сказал, что собираешься в штаб – проверить последние назначенные цели.
– Да, я это слышал.
– Но потом туда пришел Джайн – он собирался позвать тебя в ангар и разобраться с тобой за все эти слова про наше бездарное командование и безнадежную тактику. И тебя там не оказалось.
