– Конечно, – раздался голос автономника. – Хотите вызвать модуль?
– Нет, – сказал он и, споткнувшись, чуть не покатился по лестнице. Сма успела подхватить его. – Не надо модуля. Сядем на… поезд. Или возьмем такси… или…
– Ты уверен?
– Да. Уверен.
– Закалве, – вздохнула Сма, – умоляю, позволь тебя подлечить.
– Нет, – ответил он, ступая на землю.
– Неподалеку есть станция подземки. Нужно повернуть направо, потом еще раз направо, – сообщил автономник Сма, – а оттуда доехать до Центрального вокзала. Поезда на Кураз отправляются с восьмой платформы.
– Ясно, – неохотно сказала Сма, глядя на своего спутника.
Тот смотрел на усыпанную гравием дорожку, словно сосредоточивался на ходьбе – правая нога, левая, опять правая. Когда они проходили под рулем разбитого корабля, он закинул вверх голову и, прищурившись, обвел взглядом высокий нос – V-образный, со слегка изогнутыми сторонами. Сма не могла понять, что выражает его потное лицо: трепет, неверие или ужас.
Поезд быстро домчал их по бетонным туннелям до центра города. Центральный вокзал оказался многолюдным, высоким, гулким и чистым. На сводах стеклянной крыши поблескивали солнечные лучи. Скаффен-Амтискав проделал это путешествие в образе чемодана, не отягощая при этом руки Сма. Раненый человек с другой стороны был для нее куда более тяжелым грузом.
К платформе подъехал поезд на магнитной подвеске; из вагонов высыпала толпа людей. Они вошли внутрь вместе с другими пассажирами.
– Ты как, Чераденин, дотянешь? – спросила Сма.
Он рухнул на сиденье, положил руки на столик – со стороны могло показаться, будто они у него сломаны или парализованы, – и уставился на сиденье напротив, вовсе не замечая города за окном. Поезд набирал скорость на виадуках, несясь к окраинам и пригородам.
– Ничего, дотяну, – кивнул он.
– Да, но сколько вы еще сможете выдержать, Закалве? – сказал автономник, расположившийся на столике перед Сма. – Вид у вас ужасный.
– Все лучше, чем быть похожим на чемодан, – заявил он, посмотрев на Скаффен-Амтискава.
– Ах, как смешно, – отозвалась машина.
«Ну что, закончили со своими чертежами?» – спросил Скаффен-Амтискав у «Ксенофоба».
«Нет еще».
«Не могли бы вы направить хотя бы ничтожную часть своего, как считается, потрясающе быстрого Разума на выяснение того, что же такого интересного было на том корабле?»
«Пожалуй, мог бы, но…»
«Постойте-ка. Что это тут у нас происходит? Послушайте».
– …Думаю, ты все узнаешь. Я тебе уже говорил – это мое прошлое, – сказал он Сма, глядя при этом в окно.
Мимо проносился ярко освещенный город. Глаза у Закалве были широко раскрыты, зрачки увеличены. Сма показалось, что он смотрит на город, но видит что-то другое – или все же видит город, но таким, каким тот был прежде, словно в лучах поляризованного во времени света, улавливаемых лишь его страдающими, горячечными глазами.
– Это твоя родина?
– Все было так давно, – сказал он, кашляя и сгибаясь пополам, держа себя за бок одной рукой. Затем он сделал медленный, глубокий вдох. – Я здесь родился…
Женщина слушала. Слушал автономник. Слушал корабль.
А он рассказывал им историю – о большом доме, стоящем между горами и морем вверх по течению от большого города. Он рассказал о землях, окружавших дом, о прекрасном саде и о троих – позже четверых – детях, что росли в этом доме и играли в саду. Он рассказал о летних домиках, каменном корабле, лабиринте, фонтанах, лужках, развалинах и животных в лесу. Он рассказал о двух мальчиках и двух девочках, о строгом отце и о другом отце, которого никто не видел, потому что он был заточен в городскую тюрьму. Он рассказал о поездках в город, которые, на взгляд детей, слишком затягивались, и о том времени, когда им не разрешалось выходить в сад без охранников, и о том, как они украли ружье, собираясь пострелять в лесу, но добрались только до каменного корабля и застали врасплох отряд убийц, пришедших расправиться с семьей, а затем спасли всех, выстрелом предупредив об опасности. Он рассказал о пуле, которая попала в Даркенс, и об осколке кости, чуть не вонзившемся ему в сердце.
Во рту у него пересохло, голос осип. Сма увидела официанта, толкавшего свою тележку в дальнем конце вагона, и купила пару бутылок лимонаду. Он с жадностью принялся пить, но мучительно закашлялся и после этого лишь пригубливал из стакана.
– И вот началась война, – сказал он, невидяще глядя на пролетающие мимо городские окраины; поезд снова принялся набирать ход, и заоконный пейзаж сделался сплошным зеленым ковром. – И два мальчика, тогда уже ставшие мужчинами… оказались в разных лагерях.
