Он потянул меня за руку:
– Идем прогуляемся. Я хочу прогуляться.
– Хорошо.
Мы пошли по тротуару. Суета, толкотня, вся эта реклама, огни, грохот, запахи, белый шум их существования, центр всего земного бизнеса. Как они это выносят? Нищенки, психопаты, заглядывание в глаза, карикатурная тучность, холодная блевотина закоулков и капли крови на бордюрном камне; и вся эта реклама, слоганы, витрины и картинки, мигающие и яркие, умоляющие и повелительные, льстивые и требовательные, – призывы на языке светящегося газа и накаленных проводов.
Этот город был душой машины, этологическим эпицентром, планетарной нулевой точкой их коммерческой энергии. Я почти чувствовала ее – она, словно через взорванные дамбы, проливалась стеклянными реками из этих вечно бодрствующих башен, сделанных из темноты и света, пронзающих снежно-темное небо.
«Мир на Ближнем Востоке?» – спрашивали газеты. Лучше отпразднуйте коронацию Бокассы; снято лучше.
– У тебя есть терминал? – спросил Линтер. Голос его прозвучал взволнованно.
– Конечно.
– Выключи его, – сказал он, подняв брови. Внезапно он стал похож на ребенка. – Пожалуйста, я не хочу, чтобы корабль это слышал.
Я хотела сказать ему, что корабль вполне мог начинить жучками каждую его волосинку, но не сделала этого, а повернула брошку терминала в режим ожидания.
– Ты видела «Близкие контакты»? – спросил Линтер, наклонясь ко мне. Мы шли в направлении Бродвея.
Я кивнула:
– Корабль показывал, как делалось это кино. Мы увидели промокопию раньше всех.
– Ну да, конечно. – На нас натыкались люди, нахохлившиеся в своих теплых одеждах, каждый сам по себе. – Корабль сказал, что ты скоро улетаешь. Ты рада?
– Да, рада. Не думала, что так будет, но рада. А ты? Ты рад остаться?
– Что-что?
Мимо пронеслась полицейская машина, потом другая. Завыли сирены. Я повторила то, что сказала. Линтер кивнул и улыбнулся мне. Мне показалось, что его дыхание чем-то пахнет.
– О да, – кивнул он. – Конечно.
– Знаешь, я по-прежнему считаю, что ты делаешь большую глупость. Ты еще пожалеешь.
– Нет-нет, я так не думаю. – Голос его звучал уверенно. Он не смотрел на меня, а шел рядом со мной по улице, высоко держа голову. – Я так вовсе не думаю. Я думаю, что буду здесь очень счастлив.
Счастлив здесь. В этом громадном холодном городе среди обманчивого неонового тепла, где попрошайничают грязные пьяницы и наркоманы, а бездомные ищут решетку люка потеплее и картонную коробку потолще. Хотя то же самое я видела в Париже и Лондоне, но здесь, казалось, все было еще хуже. Закутавшись, как мародер, в роскошные одежды, направляешься из магазина, где у тебя было свидание, к урчащему у тротуара «роллс-ройсу», «мерседесу» или «кадиллаку», а какой-нибудь бедолага лежит всего в плевке от тебя, но ты никогда не замечаешь, что они замечают тебя… А может, я страдала излишней чувствительностью, просто была потрясена увиденным. На Земле жизнь – борьба, а в Культуре – все тишь да гладь. Год – максимум, на сколько хватало любого из нас вне привычной среды, и моя нервная система была на пределе.
– Это все утрясется, Сма. Я совершенно уверен.
Упади здесь на улице, и прохожие просто будут тебя обходить…
– Да-да, ты наверняка прав.
– Слушай. – Он остановился, взял меня за локоть и повернул так, что мы оказались лицом к лицу. – Должен тебе сказать. Я знаю, тебе это может вовсе не понравиться, но для меня это важно. – Я смотрела в его глаза, которые по очереди заглядывали в каждый из моих. На коже у него, казалось, стало еще больше пятен, чем прежде: какая-то въевшаяся грязь.
– Что?
– Я готовлюсь принять католичество. Я нашел Иисуса, Дизиэт. Я спасен. Ты это можешь понять? Ты сердишься на меня? Тебя это расстраивает?
– Нет, не сержусь, – холодно сказала я. – Это здорово, Дервли. Если ты счастлив, то я счастлива за тебя. Поздравляю.
– Вот здорово! – Он обнял меня. Прижал к груди, подержал, отпустил. Мы пошли дальше, ускорив шаг. Он, казалось, был доволен. – Черт, даже не могу тебе передать, Диззи. Здесь так хорошо, так хорошо быть живым и знать, что вокруг много людей, происходит столько всего! Я просыпаюсь утром, и мне приходится немного полежать – я убеждаю себя, что я в самом деле здесь и все это происходит со мной. Правда. Я иду по улице и смотрю на людей. Просто смотрю на них! На прошлой неделе там, где я живу, убили женщину. Можешь себе это представить? Никто ничего не слышал. Я выхожу из дома, я сажусь в автобусы, покупаю газеты, смотрю днем старые фильмы. Вчера я видел, как одного человека уговаривали сойти с моста Куинсборо. Я думаю, зеваки были
