Громкий металлический лязг не дает мне договорить – пол содрогается. Тарвер стискивает мою руку и тянет за собой.
– Станция… Выброс энергии из разлома, видимо… Бежим! – Он дергает меня за руку, и это не причиняет мне боли, как раньше. Я бросаюсь бежать и в ту же секунду слышу грохот: что-то огромное и тяжелое – возможно, сломанное сдерживающее устройство – упало на то место, где я до этого стояла.
Мы выбегаем в коридор, мчимся по нему в кромешной тьме. Здесь нет ни проблеска света, но постепенно глаза привыкают к темноте. Тарвер крепко держит меня за руку, и с каждым шагом я становлюсь все сильнее. Кровь стучит в висках, сердце колотится, легкие работают – впервые за долгое время.
Тарвер врезается в лестницу и изрыгает поток проклятий. Он пропускает меня вперед. В темноте слышно наше учащенное дыхание и стук ботинок по ступенькам. Тут сквозь станцию проходит сильное колебание, и лестница начинает качаться. Я выбираюсь из люка и падаю на пол, Тарвер вылезает и поднимает меня на ноги. Наверху есть свет, и мы пробираемся к разрушенному проходу, через который видно поляну, залитую таким ярким звездным светом, что он ослепляет.
Пол под ногами кренится, и на одно страшное мгновение мне даже кажется, что я вновь оказалась в спасательной капсуле, где то появляется, то пропадает гравитация: голова кружится, и я не понимаю, где верх, а где низ. Тарвер тянет меня за собой, и вот я падаю на траву. Мы отползаем подальше от обвала.
Долго, очень долго у меня перед глазами кружатся точки, и я тяжело дышу. Тарвер несколько раз пытается подняться, но у него не получается, и мы просто лежим на траве и слушаем, как рушится здание.
После кромешной тьмы под землей свет звезд кажется очень ярким и вселяющим надежду. Я поднимаюсь на локтях и смотрю на Тарвера, который до сих пор не может отдышаться.
– Глупый, какой же ты глупый… – шепчу я и тянусь рукой к его лицу, провожу пальцами по отблеску звездного света у него на носу и скулах. – Нам теперь никак не отправить сигнал. Если на орбите были корабли, теперь они нас не найдут. Ты не вернешься домой.
Тарвер, опираясь о землю, поднимается и смотрит на меня.
– Я дома. – Он поднимает руку, когда я хочу возразить. – Родители поняли бы. Если бы они узнали, что тут случилось, то сказали бы остаться.
– И все-таки, зачем ты это сделал? Сигнал ведь работал. Его могли заметить.
– Он тебя убивал, – просто отвечает он.
Слова вертятся на языке, но я молчу. Потому что сейчас я впервые понимаю, что это неправда. Я выдыхаю и смотрю, как пар клубится в воздухе.
Тарвер придвигается ближе и берет меня за руку. Я еще чувствую слабость, ведь я очень долго не ела толком и не спала. Но я сжимаю его руку в ответ, и наши пальцы переплетаются. Моя рука больше не дрожит.
В первый раз с тех пор, как меня вернули, внутри вспыхивает что-то теплое и живое. Надежда.
Вместе мы поднимаемся на ноги и уходим подальше от разрушенной станции.
Тарвер хочет отпустить руку, но я крепко сжимаю его пальцы, и он поднимает на меня глаза и долго смотрит. Я не отвожу взгляда. Он подносит наши руки к губам и целует мои пальцы.
Я невольно думаю, что же для него было хуже: потерять любимую или не прикасаться к ней, пока она медленно угасает.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, внимательно глядя на меня.
– Прекрасно. Я чувствую себя живой. Тарвер, откуда ты знал?..
– Я не знал. – Он до сих пор смотрит на наши сцепленные руки. – Но я просто… просто почувствовал, что они не хотели нам навредить. Они хотели освободиться. Я догадался.
По телу пробегает легкая дрожь, и Тарвер, заметив, что я поеживаюсь, снимает куртку и набрасывает мне на плечи.
– Серьезная догадка, – замечаю я.
– Я в нее поверил.
– Много же у тебя времени ушло на то, чтобы поверить в догадки и предчувствия.
Я закутываюсь в куртку и быстро улыбаюсь ему.
Он обнимает меня крепче, и какое-то время мы просто стоим и слушаем, как шелестит листва на ветру.
– Что дальше? – Я запрокидываю голову и смотрю на небо.
– Черт его знает, – весело говорит он. – Дом строить.
Я смеюсь и понимаю, что это получается у меня легко. Я думала, что забыла, как смеяться.
– А можно, там будет сад?
– Да хоть десять.
– И ванна?
– Такая большая, что вдвоем поместимся.
