Папа уже потерял маму. С восьми лет я была его единственным близким человеком. Пытаюсь представить, какой он теперь, когда знает, что я умерла, но не могу.
Интересно, остались ли в живых инженеры, которые сконструировали «Икар»?.. Быть может, он избавился от них в порыве гнева…
Я дрожу, водя кончиками пальцев по эмблеме, – в детстве я постоянно так делала. Было бы куда проще, не будь этот покореженный, разбитый корабль, это огромное кладбище связано с корпорацией моего отца.
Я сделала три вылазки в корабль и во время последней нашла специи и упаковки с сухим бульоном. Развожу огонь, разогреваю суп и пытаюсь дать Тарверу его выпить. Он неохотно просыпается и отпихивает меня в полудреме. Мне удается влить в него несколько ложек бульона, а потом Тарвер снова теряет сознание. Я готовлюсь ко сну: проверяю, не виден ли снаружи костер, все ли вещи под рукой, лежит ли у Тарвера под боком его пистолет.
Набрав воды в ручье, протираю ему влажной тканью лицо и шею. К коже невозможно притронуться – у Тарвера жар. Я боюсь снимать бинты с его руки, потому что могу занести заразу – у нас не осталось ничего стерильного. Кожа вокруг бинта горячая и пунцовая.
Мне больше нечем себя занять, поэтому я забираюсь в постель и ложусь рядом с ним. Он такой горячий, что мне жарко под одеялом, хотя к вечеру похолодало. Но все же я прижимаюсь к нему, чтобы слышать биение его сердца и чувствовать его привычный, успокаивающий запах – травы, пота и чего- то еще незнакомого. Во сне он обвивает меня здоровой рукой…
…Я просыпаюсь посреди ночи от того, что меня грубо спихнули с постели на землю. Несколько мгновений, еще до конца не проснувшись, думаю, что нас нашел кто-то из выживших и ищет, что бы украсть. У меня бешено стучит сердце, нервы напряжены до предела…
А потом понимаю, что спихнул меня Тарвер. Я слышу, как он бормочет себе под нос, и у меня радостно екает сердце. Он в сознании. Это точно хороший признак.
Небо затянуто тучами, сквозь которые не проникает свет искусственной луны. Я подбираюсь к прогоревшему костру и подкладываю еще веток, чтобы при его свете увидеть лицо Тарвера.
У меня обрывается сердце.
Тарвер смотрит мимо меня остекленевшим, диким и – я никогда не подумала бы, что это вообще возможно, если бы не увидела в долине, когда там появился его дом, – испуганным взглядом. Он что-то неразборчиво бормочет, губы у него сухие и потрескавшиеся.
– Тарвер? – Я подползаю к нему. – Я дам тебе попить. Просто позволь мне…
Я тянусь потрогать его лоб, но в эту секунду он меня отшвыривает, и я скатываюсь на землю. Голова пульсирует от боли, звезды на небе расплываются и дрожат перед затуманенным взором… С нечеловеческим усилием я прихожу в сознание и сажусь.
Тарвер сидит, приподнявшись, и направляет пистолет прямо мне в лицо, но смотрит куда-то в пространство. И он страшно оскалился – никогда не видела его таким. Моя щека пульсирует и горит от его удара.
– Тарвер? – едва слышно шепчу я.
Он моргает, а потом поворачивает ко мне голову. Пистолет дрожит у него в руках, и он его опускает. Взгляд его сфокусирован, и одно это меня уже радует. Он сглатывает и…
– Сара, – хрипло говорит он, почти не разжимая сухих губ.
– Это я, – жалобно отвечаю я, будто умоляя его узнать меня. Но я и правда умоляю. – Пожалуйста, Тарвер. Это я, Лилиан. Твоя Лилиан, ты меня знаешь.
Он стонет и откидывается на спину, и из его руки вываливается пистолет.
– Господи, как же я по тебе соскучился.
– Я здесь, я рядом.
Мне нужно подобраться ближе, проверить температуру. Но что толку? Я и без этого знаю, что у него сильный жар. Подушка у него под головой промокла от пота.
– Сара, мне плохо.
Он в бреду думает, что я какая-то другая девушка. Может, его девушка, которая – кто знает? – ждет его дома. Я вдруг понимаю, что никогда его об этом не спрашивала.
– Я знаю.
Я сдаюсь. Мне не достучаться до его сознания. Я могу сделать только одно: вернуться в корабль, забраться глубже и найти больничное крыло.
Тарвер бормочет что-то еще, и я придвигаюсь ближе, чтобы забрать его пистолет. Он даже не шевелится. Я засовываю пистолет за пояс джинсов, поеживаясь, когда он касается кожи. Не знаю, как обращаться с пистолетами, но оставить его у Тарвера нельзя, не то он меня пристрелит в бреду.
С глубоким вдохом беру фонарь и, секунду поколебавшись, дневник Тарвера и ручку. Мне нужно нарисовать карту. Будет сложно ориентироваться в лабиринте перекошенных коридоров и разрушенных лестниц в кромешной тьме. Но я не могу ждать до утра. Тарвер в тяжелом состоянии.
Он такой худой. Раньше я не замечала, поскольку видела его каждый день, но сейчас, когда он спит и мечется в бреду, вижу, что он очень похудел. Убираю с его лба влажные волосы.
