– И я не думал, что они потеряют одного сына. Просто… иди и не останавливайся, Тарвер. Я знаю, что ты сумеешь. У тебя всегда получается выжить.
Я смотрю на него искоса и не могу наглядеться на знакомое улыбчивое лицо: он не старше, чем был до смерти, и наблюдает за мной с той же снисходительной нежностью, как когда разрешал мне лазать с ним по горам.
– Не уходи, побудь еще.
– Я посижу с тобой, пока ты спишь.
Проснувшись, чувствую, что мое состояние изменилось. Веки не тяжелые, и солнце не обжигает кожу. Я жадно вдыхаю воздух носом и собираюсь с силами, чтобы подняться. Двигаться тоже легко. Не могу понять, почему все изменилось.
Я моргаю и, сфокусировав взгляд, вижу, что рядом со мной лежит Лилиан. Я откашливаюсь, и она, вздрогнув, просыпается. Не открывая глаз, она берет мою руку и проверяет пульс. Потом приподнимается на локте и трогает лоб.
Секунда – и она понимает, что он не горячий. Резко открывает глаза и смотрит на меня.
– Доброе утро, – хрипло говорю я.
Я провожу кончиками пальцев по ее щеке. У нее на лице грязные разводы, а на другой щеке темный синяк. Под глазами, красными от усталости, залегли фиолетовые круги. Под ними даже не заметен синяк, который появился после крушения.
– Тарвер?..
– Вроде нормально, – шепчу я. – Но что за…
– Ты болел. – Она не сводит взгляда с моего лица. Не глядя, тянется за флягой и умело прикладывает ее к моим губам.
Когда она успела научиться?
Я осторожно отпиваю.
– И долго? – Теперь мой тихий голос звучит немного четче.
Лилиан выглядит ужасно. Ее голубая рубашка вся в грязи, и на ней расплылось бурое пятно там, где она вытирала о нее руки. Но ведь она только позавчера надела ее в прачечной. И вроде бы она была чистой, когда мы ложились спать.
– Три дня, – говорит она хриплым шепотом.
Из легких будто выкачали воздух.
– Ты в порядке? Тут есть еще кто-нибудь?
– Нет, – тихо шепчет она, – только я.
Я не знаю, что сказать. Мы смотрим друг на друга, а время идет. У меня кружится голова. Ее дыхание выравнивается, но она будто бы из последних сил держится невозмутимо. Потом она решительно сжимает губы.
– Тебе нужно выпить аспирин и съесть паек, – произносит она деловитым тоном. – Я нашла в больничном крыле антибиотики. Поэтому тебе стало лучше.
Когда Лилиан поднимается на ноги, я вижу, как она устала: опираясь одной рукой о землю, она, пошатываясь, встает и с усилием прикусывает губу.
Лилиан уходит, а я поднимаю голову и, не обращая внимания на мгновенное головокружение, оглядываю наше маленькое гнездышко. Наши припасы приумножились. Но я не успеваю все разглядеть: Лилиан возвращается, снимая обертку с пайка. Она напряженно следит за каждым моим движением. Становится рядом со мной на колени, помогая мне сесть, и дает в здоровую руку паек. Я отламываю кусок.
Просто объеденье. Боже мой, должно быть, я и правда умираю.
Смерть. Алек. Лица родителей и девушки, с которой я встречался на Эйвоне. Я помню… что я помню?
Я отгоняю эту мысль. Лилиан тянется за флягой, чтобы я запил аспирин, и мы снова смотрим друг на друга. И, не успев даже понять, что делаю, я протягиваю ей здоровую руку, будто молчаливо приглашая. Лилиан сразу же устраивается рядышком со мной и утыкается лицом мне в плечо. Ее бьет дрожь, но она сдерживается и не плачет.
– Ты спасла мне жизнь, – шепчу я. – Снова.
– А что мне еще оставалась? Я бы тут и дня без тебя не протянула, – бормочет она едва слышно. Она обвила меня рукой и положила ладонь на грудь – туда, где сердце.
– Ты протянула целых три.
Пока она не смотрит, я поднимаю забинтованную руку. Пальцы уже не такие распухшие, как раньше, и я могу шевелить ими без боли. Бинты на вид чистые.
– Ты перебинтовывала мне руку?
– Нет. Ты не давался. Ох, майор, ну ты и ругаешься! Я даже половины языков не узнала. Рада, что я не твой солдат. Хотя, признаться, это было познавательно.
– Меня куда только ни отправляли. Перенимаю всякое от коренных жителей, у которых еще жива старая культура. Если ты что-то поняла из моего
