– Не думай об этом, – быстро говорю я, но поздно: теперь и у меня те же мысли.
Первая комната, из-за того что в здании снесло стену, на открытом воздухе. Мы забираемся внутрь через разрушенный проход. Обломки хрустят под ботинками.
Я видел сотни таких помещений: при входе предусмотрена комната для часового, если он нужен, или обычная прихожая, где можно оставить грязную одежду.
Через внутреннюю дверь мы попадаем в комнату побольше, заставленную мониторами и шкафами для документов. Внутри темно: свет туда проникает снаружи, из разрушенного входа. Здесь когда-то случился пожар, и по полу разбросаны обгоревшие документы. Еще я замечаю целые распечатки: некоторые запихнули в мусорные корзины – видимо, там огонь уже их не достал, и они не превратились в пепел.
Интересно, были ли в них ответы на наши вопросы: откуда, к примеру, взялись зеркальная луна в небе или огромный кот – им здесь не место.
– Эти провода подсоединены к генератору или другому источнику питания. – Девушка стоит возле связки проводов, которые уходят под пол. Она подходит к автоматическим выключателям, встроенным в стену, открывает дверцу и щелкает по кнопкам. На мгновение мне вспоминается, как она разъединяла провода ногтями в спасательной капсуле и, замкнув их, отсоединила ее от корабля.
Я закрываю глаза, пытаясь изгнать воспоминание из памяти. Это не она.
Прижимаю щеку к системному блоку компьютера. Если задержать дыхание, то слышно, как он тихонько вибрирует.
Здесь до сих пор есть энергия. У меня гора падает с плеч, и я прислоняюсь к монитору. Можно отправить сигнал. Еще не все потеряно.
Лампы мигают одна за другой и светят тускло из-за нехватки электричества и долгого неиспользования. Поначалу из-за скудного освещения кажется, что стены оклеены пестрыми обоями. Но потом у меня пропадает дар речи.
Это рисунки.
Она поворачивается, и мы вместе недоуменно на них смотрим. Стены исписаны словами и числами, непонятными уравнениями и обрывками бессмысленных предложений. Они начинаются аккуратно и написаны фломастером ровными строчками. Но тут и там строчки вдруг сползают, фломастер заменяет краска, и вот уже слова превращаются в нарисованных пальцами животных, деревья и людей. Отпечатки ладоней. Повсюду среди землисто- красной и коричневой красок выделяются голубые спирали: они везде одинаковой формы. Голубые спирали, видимо, важнее всего, но я не вижу в них смысла. Краски такие яркие, будто их нанесли только вчера. И тут я понимаю, что эти красные, голубые и желтые краски мы видели в ангаре, когда осматривали космолет, – только там они стоят в банках засохшими.
Рисунки сбегают со стен на мониторы. Некоторые изображения очень аккуратные, можно сказать, произведения искусства, и нарисованы очень вдумчиво и с чувством. На них все ясно видно. Но поверх этой живописи намалеваны грубые рисунки: они изображают кровавую бойню и смерть, людей и зверей, сошедшихся в схватке.
У одного из горла хлещет потоком красная краска. Другой пронзен толстым черным копьем. Над грудой тел полыхает красное пламя.
– Они сошли с ума, – шепчет она испуганно, и я засовываю руки в карманы, чтобы невзначай не взять ее за руку.
Мне ясно, что девушка имеет в виду: что-то обитающее на этой планете свело с ума работавших здесь людей. Раз ученые, исследователи и прочие, кто здесь был, сошли с ума, то что будет с нами? По крайней мере, теперь мы понимаем, почему это место заброшено, почему вся планета пустует. Я отрываю взгляд от стен и смотрю на лампы над головой. Нужно идти дальше.
Я откашливаюсь, и она вздрагивает.
– Раз здесь есть генератор, можно его выключить. Если за станцией следят, то заметят сбой и могут сюда прилететь, чтобы все проверить. Или же, если приборы передают какие-то данные, мы можем взломать систему и отправить какие-нибудь числа. Тогда они поймут, что тут кто-то есть.
– У меня есть идея получше, – говорит она, с трудом сглатывая. Веснушки выделяются на бледной коже, но голос звучит тверже. Ей до сих пор трудно владеть собой – я это замечаю. Но, как и моей Лилиан, ей интересно говорить об электронике и источниках питания. – Думаю, мы сумеем отправить настоящий сигнал.
Девушка отводит взгляд от рисунков и подходит к выключателям питания. Она медленно закрывает дверцу, и я вижу наклеенную на ней эмблему: каждый человек во вселенной знает этот символ, даже я его знаю, хотя меня постоянно забрасывают в самые дальние уголки Галактики, – это греческая лямбда. «Компания Лару». Это был не просто заброшенный проект по видоизменению – это проект отца Лилиан.
Она молчит и отворачивается от эмблемы. Мы обходим всю комнату, рассматриваем все двери и оборудование, старательно не замечая, что люди на примитивных рисунках следят за нами. Одновременно поворачиваемся к следующей двери, и будь эта девушка моей Лилиан, я взял бы ее за руку, переплетая наши пальцы. Но я просто останавливаюсь и пропускаю ее вперед.
Коридор ведет в комнату, заставленную двухэтажными койками, и душевую: я нажимаю на кнопку и жду; трубы, отвыкшие от работы, булькают и возмущенно постанывают, но потом выдавливают из себя струю воды. Через полминуты она выравнивается, а потом нагревается. Мы оба смотрим на нее так, будто никогда в жизни не видели льющейся воды.
– Что-то не то, – говорит девушка. – Свет, горячая вода. Генератор не даст такой мощности, тем более если его долго не использовали. Здесь должен быть другой источник питания.
