– Плохо, что он одноногий, – задумчиво сказал Шемякин. – Трудно представить одноногое разумное существо.
– Возможно, он был инвалид? – предположил Горчаков.
– Одну ногу могли съесть сразу, – сказал Садовский.
– Бог знает какой ерундой мы занимаемся, – сказал Шемякин. – Пойдемте работать.
– Нет уж, извини, – сказал Влчек. – Надо расследовать. У меня есть такая гипотеза: у Пришельца был очень широкий шаг. Они все там такие ненормально длинноногие.
– Он бы разбил себе голову о свод пещеры, – возразил Садовский. – Скорее всего, он был крылатый – прилетел в пещеру, увидел, что его нехорошо ждут, оттолкнулся и улетел. А сами-то вы что думаете, Иван?
Жилин открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого поднял палец и сказал:
– Внимание! Генеральный инспектор!
В кают-компанию вошел красный, распаренный Юрковский.
– Ф-фу! – сказал он. – Как хорошо, прохладно. Планетологи, вас зовет начальство. И учтите, что у вас там сейчас около сорока градусов. – Он повернулся к Юре. – Собирайся, кадет. Я договорился с капитаном танкера, он забросит тебя на «Кольцо-2».
Юра вздрогнул и перестал улыбаться.
– Танкер стартует через несколько часов, но лучше пойти туда заблаговременно. Ваня, проводишь его. Да! Планетологи! Где планетологи? – Он выглянул в коридор. – Шемякин! Паша! Приготовь фотографии, которые ты сделал над Кольцом. Мне надо посмотреть. Михаил, не уходи, погоди минуточку. Останься здесь. Алексей, брось книжку, мне нужно поговорить с тобой.
Быков отложил книжку. В кают-компании остались только он, Юрковский и Михаил Антонович. Юрковский, неуклюже раскачиваясь, пробежался из угла в угол.
– Что это с тобой? – осведомился Быков, подозрительно следя за его эволюциями.
Юрковский резко остановился.
– Вот что, Алексей, – сказал он. – Я договорился с Маркушиным, он дает мне космоскаф. Я хочу полетать над Кольцом. Абсолютно безопасный рейс, Алексей. – Юрковский неожиданно разозлился. – Ну чего ты так смотришь? Ребята совершают такие рейсы по два раза в сутки уже целый год. Да, я знаю, что ты упрям. Но я не собираюсь забираться в Кольцо. Я хочу полетать над Кольцом. Я подчиняюсь твоим распоряжениям. Уважь и ты мою просьбу. Я прошу тебя самым нижайшим образом, черт возьми. В конце концов, друзья мы или нет?
– В чем, собственно, дело? – сказал Быков спокойно.
Юрковский опять пробежался по комнате.
– Дай мне Михаила, – отрывисто сказал он.
– Что-о-о? – сказал Быков, медленно выпрямляясь.
– Или я полечу один, – сейчас же сказал Юрковский. – А я плохо знаю космоскафы.
Быков молчал. Михаил Антонович растерянно переводил глаза с одного на другого.
– Мальчики, – сказал он. – Я ведь с удовольствием… О чем разговор?
– Я мог бы взять пилота на станции, – сказал Юрковский. – Но я прошу Михаила, потому что Михаил в сто раз опытнее и осторожнее, чем все они, вместе взятые. Ты понимаешь? Осторожнее!
Быков молчал. Лицо у него стало темное и угрюмое.
– Мы будем предельно осторожны, – сказал Юрковский. – Мы будем идти на высоте двадцать-тридцать километров над средней плоскостью, не ниже. Я сделаю несколько крупномасштабных снимков, понаблюдаю визуально, и через два часа мы вернемся.
– Алешенька, – робко сказал Михаил Антонович. – Ведь случайные обломки над Кольцом очень редки. И они не так уж страшны. Немного внимательности…
Быков молча смотрел на Юрковского. «Ну что с ним делать? – думал он. – Что делать с этим старым безумцем? У Михаила больное сердце. Он в последнем рейсе. У него притупилась реакция, а в космоскафах ручное управление. А я не могу водить космоскаф. И Жилин не может. А молодого пилота с ним отпускать нельзя. Они уговорят друг друга нырнуть в Кольцо. Почему я не научился водить космоскаф, старый я дурак?»
– Алеша, – сказал Юрковский. – Я тебя очень прошу. Ведь я, наверное, больше никогда не увижу колец Сатурна. Я старый, Алеша.
Быков поднялся и, ни на кого не глядя, молча вышел из кают-компании. Юрковский закрыл лицо руками.
– Ах, беда какая! – сказал он с досадой. – Ну почему у меня такая отвратительная репутация? А, Миша?
– Очень ты неосторожный, Володенька, – сказал Михаил Антонович. – Право же, ты сам виноват.
– А зачем быть осторожным? – спросил Юрковский. – Ну скажи, пожалуйста, зачем? Чтобы дожить до полной духовной и телесной немощи? Дождаться момента, когда жизнь опротивеет, и умереть от скуки в кровати? Смешно же, Михаил, в конце концов, так трястись над собственной жизнью.
