Михаил Антонович покачал головой.
– Экий ты, Володенька, – сказал он тихо. – И как ты не понимаешь, голубчик, ты-то умрешь – и все. А ведь после тебя люди останутся, друзья. Знаешь, как им горько будет? А ты только о себе, Володенька, все о себе.
– Эх, Миша, – сказал Юрковский, – не хочется мне с тобой спорить. Скажи-ка ты мне лучше, согласится Алексей или нет?
– Да он, по-моему, уже согласился, – сказал Михаил Антонович. – Разве ты не видишь? Я-то его знаю, пятнадцать лет на одном корабле.
Юрковский снова пробежался по комнате.
– Ты-то хоть, Михаил, хочешь лететь или нет? – закричал он. – Или ты тоже… «соглашаешься»?
– Очень хочется, – сказал Михаил Антонович и покраснел. – На прощанье.
Юра укладывал чемодан. Он никогда как следует не умел укладываться, а сейчас вдобавок торопился, чтобы незаметно было, как ему не хочется уходить с «Тахмасиба». Иван стоял рядом, и до чего же грустно было думать, что сейчас с ним придется проститься и что они больше никогда не встретятся. Юра как попало запихивал в чемодан белье, тетрадки с конспектами, книжки – в том числе «Дорогу дорог», о которой Быков сказал: «Когда эта книга тебе начнет нравиться, можешь считать себя взрослым». Иван, насвистывая, веселыми глазами следил за Юрой. Юра наконец закрыл чемодан, грустно оглядел каюту и сказал:
– Вот и все, кажется.
– Ну, раз все, пойдем прощаться, – сказал Жилин.
Он взял у Юры невесомый чемодан, и они пошли по кольцевому коридору, мимо плавающих в воздухе десятикилограммовых гантелей, мимо душевой, мимо кухни, откуда пахло овсяной кашей, в кают-компанию. В кают-компании был только Юрковский. Он сидел за пустым столом, обхватив ладонями залысую голову, и перед ним лежал прижатый к столу зажимами одинокий чистый листок бумаги.
– Владимир Сергеевич, – сказал Юра.
Юрковский поднял голову.
– А, кадет, – сказал он, печально улыбаясь. – Что ж, давай прощаться.
Они пожали друг другу руки.
– Я вам очень благодарен, – сказал Юра.
– Ну-ну, – сказал Юрковский. – Что ты, брат, в самом деле. Ты же знаешь, я не хотел тебя брать. И напрасно не хотел. Что же тебе пожелать на прощание? Побольше работай, Юра. Работай руками, работай головой. В особенности не забывай работать головой. И помни, что настоящие люди – это те, кто много думает о многом. Не давай мозгам закиснуть. – Юрковский посмотрел на Юру со знакомым выражением, как будто ожидал, что Юра вот сейчас, немедленно, изменится к лучшему. – Ну, ступай.
Юра неловко поклонился и пошел из кают-компании. У дверей в рубку он оглянулся. Юрковский задумчиво смотрел ему вслед, но, кажется, уже не видел его. Юра поднялся в рубку. Михаил Антонович и Быков разговаривали возле пульта управления. Когда Юра вошел, они замолчали и посмотрели на него.
– Так, – сказал Быков. – Ты готов, Юрий. Иван, значит, ты его проводишь.
– До свидания, – сказал Юра. – Спасибо.
Быков молча протянул ему огромную ладонь.
– Большое вам спасибо, Алексей Петрович, – повторил Юра. – И вам, Михаил Антонович.
– Не за что, не за что, Юрик, – заговорил Михаил Антонович. – Счастливой тебе работы. Обязательно напиши мне письмецо. Адресок ты не потерял?
Юра молча похлопал себя по нагрудному карману.
– Ну вот и хорошо, ну вот и прекрасно. Напиши, а если захочешь – приезжай. Право же, как вернешься на Землю, так и приезжай. У нас весело. Много молодежи. Мемуары мои почитаешь.
Юра слабо улыбнулся.
– До свидания, – сказал он.
Михаил Антонович помахал ручкой, а Быков прогудел:
– Спокойной плазмы, стажер.
Юра и Жилин вышли из рубки. В последний раз открылась и закрылась за Юрой дверь кессона.
– Прощай, «Тахмасиб», – сказал Юра.
Они прошли по бесконечному коридору обсерватории, где было жарко, как в бане, и вышли на вторую доковую палубу. У раскрытого люка танкера сидел на маленькой бамбуковой скамеечке голенастый рыжий человек в расстегнутом кителе с золотыми пуговицами и в полосатых шортах. Глядясь в маленькое зеркальце, он расчесывал пятерней рыжие бакенбарды и, выпятив челюсть, дудел какой-то тирольский мотив. Увидев Юру и Жилина, он спрятал зеркальце в карман и встал.
