болтали о том, что за ерунда творится со всей Землей, строили не вполне трезвые планы побега во внешний мир, все время прекрасно сознавая, что снег запер нас здесь, в этой ловушке, как цыплят, окруженных пламенеющим рвом. Борис, несмотря на свою тихую манеру держаться, был очень вдумчивым, во всем поместье не было никого умнее него. Ведь это была его идея – закрыть двери всех неиспользуемых комнат, чтобы тепло подольше задерживалось в уже обжитом пространстве.
Кстати, это он предложил уходить отсюда еще до того, как снег начал идти всерьез, хотя мы увиливали от прогулки, и признаюсь, наши споры держали нас внутри достаточно долго, чтобы все это перестало иметь значение. К тому времени, как Борис смог нас убедить в необходимости выбраться наружу, снег уже достиг трех футов в глубину.
Пять миль пути, и мы сдохнем. Максимум пять миль. Ближайшая деревня находилась в десяти милях.
А теперь он мертв. Что-то схватило его, вывернуло наизнанку и разорвало на кусочки. Я был уверен, что никакого разрезания, о котором говорил Бренд, не было и в помине. Но все же фрагменты тела действительно выглядели вплавленными в снег. Они были все еще горячими при соприкосновении с поверхностью, заливая ее кровью по мере умирания тканей. Биение жизни все еще сохранялось в них, хотя они уже не составляли единого целого.
Я сидел за кухонным столом и держался за голову. Джейн говорила, что это позволит удержать внутри все хорошие мысли и поможет утечь сквозь пальцы плохим. Иногда мне казалось, что это работает. Я ощущал комфорт, подобный тому, что возникает, когда пальцы любимой массируют ослабшие мышцы, наполняя их надеждой, и пытаются извлечь страх из тех, что все еще напряжены.
Но на этот раз это не могло сработать. Сегодня я увидел мертвого человека. И с этим уже ничего нельзя было поделать.
Конечно, нам следовало бы рассказать об этом кому-нибудь. Но за последние месяцы всякое представление о «компетентных органах» выцвело без следа; и то же произошло с Джейн двумя годами ранее, на ее пути через агонию к смятению, и, в конечном счете, в ничто. Никто так и не узнал, что же стало реальной причиной ее гибели.
Новообразования в груди и желудке. Плохая кровь. Ничего не попишешь…
Я пытался открыть банку, но замерзшие пальцы никак не могли попасть под кольцо-открывашку. Раздосадованный, я рассердился, и, окончательно потеряв терпение, швырнул банку об пол. От удара о каменные плиты один из уголков дал течь, и желтоватые брызги пива устремились к старым кухонным шкафам. Я закричал, переполненный чувством напрасной потери. Было такое чувство, что потеря… стала слишком большой.
– Эй, – сказала Элли. Она положила руку мне на плечо и почти сразу же убрала ее, во всяком случае раньше, чем я бы стряхнул ее самостоятельно. – Они говорят, что нужно обязательно кому-нибудь сообщить.
– Кому? – я повернулся к ней, уже не стыдясь слез. Элли была той еще стервой, возможно, способность плакать делала меня более человечным, чем когда-либо была она. Она в ответ выгнула бровь и поджала губы.
– Бренд думает об армии. Розали думает о феях подземелий.
Я зло усмехнулся.
– Феях гребаного подземелья? Тупая корова.
– Она ничего не может поделать с собой. Хочешь спросить у меня, как это соотносится с реальностью, с которой мы столкнулись?
– И как же?
Иногда я ненавидел Элли за ее манеру разговора в духе «я-сильнее-вас-всех-вместе-взятых» и за пристальный взгляд стальных глаз. Но она была и тем человеком, кого я больше всех уважал в нашей маленькой жалкой группе. Особенно теперь, когда ушел Борис.
– Хорошо, – сказала она. – Для начала давайте-ка посмотрим, как мы все на это отреагировали. Вероятно, мы шокированы. Напуганы. Хотя нельзя сказать, что ничего подобного не ожидалось.
– Все уже давно катится в дерьмо, – сказал я, но не почувствовал необходимости продолжать. Всем было хорошо известно, что у нас также не было иммунитета от гнили, распространяющейся в обществе, природе, мире. В конце концов это дойдет и до нас. Просто мы не знаем точно когда.
– Остается вопрос, кто же это сделал, – тихо проговорила она.
– Или что…
– Или что, – кивнула она.
На этом мы свернули обсуждение.
– Как дела у Чарли?
– Я как раз собиралась взглянуть, – ответила Элли. – Идем?
Я кивнул и пошел за ней следом прочь из комнаты. Пиво уже перестало разбрызгиваться и теперь ползло липкими ручейками, растекавшимися по стыкам плиток. Мне по-прежнему хотелось пить.
Чарли выглядела скверно. Было очевидно, что она пьяна, и ее душевная боль никуда не делась, и еще она обмочилась. Хейден как раз разгребал последствия, когда мы постучались и вошли.
– Как она? – не утруждая себя аналитикой, спросила Элли.
– Сама-то как думаешь? – он даже не взглянул на нас, пытаясь удержать бессвязно бормочущую, рыдающую, смеющуюся и блюющую Чарли.
