течение всего процесса гадал, что же ожидает меня за дверями спальни.
На кухне Чарли потягивала чай из здоровенной кружки.
От него шел пар с такой силой, что, казалось, он в состоянии прожечь все, чего бы ни коснулся. Губы Чарли были красными, как сырое мясо, и примерно того же цвета были и ее глаза. Она сжимала чашку так крепко, что костяшки пальцев побелели, а большие пальцы сплелись, с силой просунутые через ручку. Чарли выглядела так, словно ни за что не хотела бы когда-нибудь ее отпустить.
Когда я увидел ее, то почувствовал тянущую тяжесть в животе. Я выглянул из окна и увидел заснеженный пейзаж, в котором снега изрядно добавилось, по сравнению с прошлой ночью. И сейчас пухлые хлопья продолжали лететь вниз, все наращивая преграду, пресекающую все наши попытки выбраться наружу. Где-то снаружи фрагменты тела Бориса становились замерзшим воспоминанием, скрытым под новым слоем снега.
– Ты в порядке? – тихо спросил я.
Чарли посмотрела на меня снизу вверх таким взглядом, будто я не сдержал газы на похоронах ее матери.
– Разумеется я НЕ в порядке, – сказала она, тщательно чеканя каждое слово. – И тебе-то что за дело?
Я сел напротив нее, зевая и приглаживая руками давно не мытые волосы, пытаясь разогнать этим жестом остатки сна. На столе стоял целый чайник чая. Я взял свободную кружку и налил себе клубящегося варева. Чарли пристально наблюдала за каждым моим движением. Я чувствовал, как она буравит меня взглядом, но изо всех сил старался не показывать виду. Чашка покачнулась, и я едва успел подхватить ложку. Я видел ее парня, буквально расплесканного по снегу. Конечно, я чувствовал себя при этом ужасно, но только сейчас я понял, что ее глаза видели ровно ту же сцену. Как же плохо должно быть ей?
– Надо что-то делать, – сказала она.
– Чарли…
– Мы не можем просто сидеть здесь. Нужно что-то делать. Нужно похоронить Бориса. Нужно идти и найти кого-нибудь, нужно выбираться из этого проклятого богом места. Должен же быть тут поблизости хоть кто-нибудь, способный помочь, кто бы позаботился бы о нас? Мне очень нужен кто-то, кто смог бы позаботиться обо мне.
Утверждение было сформулировано как вопрос, но я не осмелился ответить.
– Смотри, – сказала она. – Нам нужно выбираться отсюда. Разве ты не понимаешь?
Она наконец отпустила кружку и вцепилась в мои ладони, ее пальцы были горячими и влажными.
– Деревня, мы сможем туда пробраться. Я знаю, что мы сможем.
– Нет, Чарли, – сказал я, но у меня не было шанса закончить фразу (что-то вроде «пути наружу нет, мы же пытались, и разве ты не помнишь сообщения по телевизору несколько недель назад?»), поскольку в комнату вошла Элли. Она приостановила движение, увидев Чарли, а затем подошла к буфету и насыпала себе в миску мюсли. Потом залила их водой. Молоко у нас закончилось с неделю назад.
– Телефона тут нет, – сказала она, закладывая в рот ложку кукурузных хлопьев. – И никакого телевещания, кроме каких-то мерцающих картинок, которые большинство из нас видеть не может. И верить им – тоже. Радио нет, за исключением какого-то иностранного канала. Рози говорит, что там говорят по-французски. Она слышала слова о фатуме. Вот как она перевела это слово, хотя мне кажется, что все это больше похоже на крах. Ближайшая деревня находится в десяти милях ходу. А у нас нет никакого средства передвижения, на котором можно было хотя бы выехать за пределы гаража. Идти пешком было бы чистым самоубийством.
И она захрустела своим завтраком, едва начавшим размокать, попутно замешивая в мюсли побольше сахара, чтобы придать им хоть какой-то вкус.
Чарли ничего не ответила. Она знала, о чем говорила Элли, но слезы были единственным возможным ответом.
– Итак, мы здесь, пока снег не растает, – сказал я.
Элли действительно была сущей стервой. Ни намека на обеспокоенность состоянием Чарли, ни слова утешения. Элли посмотрела на меня и на некоторое время перестала жевать.
– Я думаю, что, пока он не начал таять, мы защищены, – у нее был прямо дар выступать с идеями, которые, с одной стороны, дико меня бесили, а с другой – пугали до чертиков.
Чарли же оставалось только плакать.
Позднее трое из нас решили попробовать выбраться наружу. В моменты крайнего напряжения, паники и скорби логика более над нами не властна.
Я сказал, что пойду с Брендом и Чарли. Это было одно из самых дурацких решений, которые нам когда-либо доводилось принимать, но смотреть в глаза Чарли, когда она сидела на кухне, предоставленная сама себе, в раздумьях о своем зверски убитом парне, и слушать, как Элли рассказывает, что никакой надежды нет, все это было… Я просто не мог сказать «нет». И, чего скрывать, я был так же отчаянно настроен уйти отсюда, как и все остальные.
Было почти десять утра, когда мы отправились в путь. Элли была права, я знал это даже в тот момент. Выражение ее лица, когда она наблюдала, как мы продирались сквозь палисадник, должно было вернуть меня обратно: она думала, что я дурак. А она была последним человеком в мире, в глазах которого я бы хотел выглядеть глупо, но в моем сердце все же оставалось щемящее чувство, которое и толкало меня вперед: желание помочь Чарли, а также подозрение, что оставаясь на месте, мы просто сдаемся смерти.
