– Милая…
– Не смей меня так называть! – Под носом висит длинная сопля. Энни утирает ее и раздраженно отбрасывает – ничего подобного она не позволяла себе с самого детства! – Сейчас сделаю автоматический возврат вызова, позвоню в полицию, и они задницу тебе оторвут, садист бесчувственный…
Все, выдохлась! Да и к чему отрицать очевидное: это голос мужа. Телефон зазвонил, едва она вышла из душа, на первом этаже его не услышали, автоответчик не сработал – все говорит о том, что вызов предназначался ей. И эти слова, «Не надо, милая!», совсем, как в старой песне Карла Перкинза!
Джеймс выдерживает паузу, будто давая ей время на раздумье, но прежде чем она собирается с мыслями, в трубке раздается писк.
– Джеймс, Джимми, ты меня слышишь?
– Да, но долго говорить не могу. Я пытался дозвониться до тебя, когда мы стали падать, наверное, поэтому и получилось. Сейчас вот другие тоже пробуют, но сотовые нас не слушаются, и ничего не удается. – В трубке снова раздается писк. – У меня телефон почти разрядился.
– Джимми, ты понимал? – Больше всего ее угнетало, что муж, пусть лишь пару бесконечных секунд, понимал, в чем дело. Другим, вероятно, представлялись горящие тела или размозженные черепа с жутко клацающими зубами или вороватые спасатели, снимающие обручальные кольца и серьги с бриллиантами с погибших, а Энни Дрисколл лишил сна образ Джимми, смотрящего в иллюминатор на стремительно приближающиеся улицы, машины и коричневые многоэтажки Бруклина. Бесполезные кислородные маски, напоминающие трупики желтых зверьков, раскрытые багажные отсеки, разлетающаяся по салону ручная кладь, чья-то бритва «Норелко», катающаяся взад-вперед по проходу между рядами… – Ты понимал, что вы падаете?
– Вообще-то нет. Все было в порядке буквально до последней минуты. Хотя мне казалось, в подобных ситуациях легко потерять счет времени.
«В подобных ситуациях», да еще «мне казалось».
Можно подумать, Джеймс побывал в нескольких авиакатастрофах, а не в одной!
– Я звоню сказать, что вернусь пораньше, и к моему возвращению советую выгнать из койки федексовского курьера!
Необъяснимая страсть Энни к курьеру из «Федекса» давно превратилась в их любимую шутку. Энни снова плачет, а сотовый Джимми снова пищит, словно упрекая ее в слабости.
– Говорю же, я дозванивался тебе, но умер буквально за пару секунд до соединения, наверное, поэтому и сумел с тобой связаться. Только, боюсь, сотовый тоже скоро полусапожки откинет! – Джимми хихикает, будто ему смешно. «В один прекрасный день я тоже над этим посмеюсь, – думает Энни. – Лет через десять!»
– Черт, почему же я не поставил проклятый телефон на зарядку? – сетует Джеймс, по обыкновению обращаясь скорее к себе, чем к Энни. – Эх, совершенно из головы вылетело!
– Джимми, милый… Самолет разбился два дня назад!
Возникла пауза, и, к счастью, на сей раз сотовый не пищал.
– Правда? – наконец переспросил Джеймс. – Вообще-то миссис Кори говорила, что время здесь выделывает разные фокусы. Кто-то согласился с ней, кто-то – нет. Я вот не согласился, а миссис Кори, похоже, права.
– Ты с ней в червы играл? – спрашивает Энни.
Она слегка не в себе и словно парит над собственным полным, влажным от душа телом, но старых привычек Джимми не забыла. Во время долгих перелетов он постоянно играет в карты, криббидж или канасту, хотя больше всего ему нравятся червы.
– Да, в червы, – говорит Джимми, и сотовый пищит, точно в подтверждение его слов.
– Джимми… – начинает Энни, не уверенная, что хочет знать правду, но потом, так и не определившись, задает вопрос: – Где ты сейчас находишься?
– Похоже на Грэнд-Сентрал, только больше и пустее. Вроде тот же вокзал, но какой-то киношный, нереальный. Понимаешь, о чем я?
– Кажется, да…
– Поездов не видно и вдали не слышно, зато двери в огромном количестве. Плюс еще эскалатор, только сломанный. Весь в пыли, ступеньки разбитые. – Джеймс замолкает, а потом понижает голос, точно боясь, что его подслушают: – Многие из тех, кто летел со мной, расходятся. В основном через двери, хотя кто-то поднимается по эскалатору, я сам видел. Думаю, мне тоже придется уйти… Во-первых, здесь нечего есть. Стоит автомат со сладостями, но и он сломан…
– Милый, ты… Ты голоден?
– Чуть-чуть, зато умираю от жажды. Что угодно бы отдал за бутылку холодной «Дасани»!
Энни виновато смотрит на капельки, стекающие по голым ногам, представляет, как Джимми их слизывает, и, к огромному стыду, чувствует сексуальное возбуждение.
– Нет-нет, я в порядке, – поспешно успокаивает Джимми. – По крайней мере пока. Впрочем, задерживаться здесь нет смысла. Только вот…
– Только что? Говори, Джимми, говори!
– Не знаю, которая дверь мне нужна.
